«Завод»: почему у одних — всё, а у других — ничего?

«Завод»: почему у одних — всё, а у других — ничего?
13 мин.

Критика капитализма в современном искусстве не нова. Консьюмеризм, мещанство, эксплуатацию и неравенство ругают нынче и в детских мультфильмах вроде «Лего.Фильм», и в претенциозных кино-притчах вроде «Сквозь снег» и даже в видеоиграх вроде «Detroit: Become Human». Но даже эта редкая критика почти всегда останавливается на полпути, выхолащивается и кастрируется, лишается живого содержания.

Одни художники находят классовые проблемы безвыходными, а другие находят выход в примирении классов.

В первом случае классовая борьба подвешивается в воздухе, принимает статус вечной и неизменной проблемы, с которой нужно только смириться и, по возможности, попытаться сгладить. В пример — «Левиафан» Звягинцева, который в финале лишает нас надежды на положительный исход.

Кадр из х/ф «Левиафан»

Во втором случае всё дело сводится к тому, что господа должны отчего-то осознать свою неправоту и по волшебству перестать эксплуатировать несчастный народ. Возьмите классический «Метрополис», в финале которого рабочий пожимает руку капиталисту, «примиряя руки и голову».

Кадр из х/ф «Метрополис»

Можно избрать третий путь, извратить борьбу труда и капитала, переведя стрелки на проблемы меньшинств, защиту природы, беспредел чиновников или плохую власть, то есть поставить главным вопросом то, что в реальности является второстепенным и производным. Возьмите сорокинский «День опричника»,"Горгород" Оксимирона или какую-нибудь классическую антиутопию, где классовое угнетение подменяется господством бесчеловечной государственной машины, где базисные проблемы подменяются их надстроечным выражением.

Кадр из х/ф «V»

Покуда искусство, как и вся наша жизнь, подчинена рынку, можно ли ожидать иного? Отштампованный капиталом разум не может предложить ничего кроме замены «неправильного» капитализма на какой-нибудь особенный сорт «правильного»: либерального, либертарианского, технократического, социал-демократического, меритократического, солидаристского, фашистского… Разум этот беспомощно бьется в клетке буржуазных предрассудков и из всех форм борьбы избирает либо экономизм и соглашательство, либо столь же бессмысленные радикальные формы: террор и акционизм.

Социальное кино в этой ситуации становится одним из наиболее проблемных жанров. Здесь искусство, подчиненное верхам, вынуждено обращаться к проблемам низов, вступая в противоречие с самой реальностью.

Здесь тяжело спрятаться за очередной «вечной» темой, за абстрактным философствованием в духе Тарковского. Будь добр дать конкретный ответ на конкретный вопрос: «Почему у одних — всё, а у других — ничего?»

Здесь художник должен встать на позицию низов, воспринять проблемы народа как свои собственные. Но разве это возможно? Ты выбился в люди, завел правильные знакомства, протиснулся в творческую тусовку, покатался по фестивалям и подписал несколько выгодных контрактов. И вот, на проблемы людей ты уже смотришь из окна новенького мерседеса. Теперь буржуазные предрассудки застилают тебе глаза, отчего они начинают хуже видеть.

При большом желании всё вышеперечисленное можно было бы предъявить и Юрию Быкову, нашему сегодняшнему герою. Его новый фильм «Завод» не противоречит мейнстриму и удачно рифмуется с критикой «немытой россии», ставшей теперь едва ли не частью официальной идеологии. Но есть в нем необычная новизна. От приевшихся остросоциальных тем Быков обращается к главной теме — борьбе труда и капитала. Никакого тебе полицейского или чиновничьего произвола, чернокожих геев или «борьбы» с патриархатом. Только классовая борьба — в чистом и наглядном виде.

Снизу-вверх

Кажется, что смотреть на мир с позиции низов Быкову проще, чем остальным режиссерам. Юрий родился в Новомичуринске — провинциальном моногородке на границе Рязанской и Тамбовской областей. Отец — шофёр, мать — работница арматурного завода. Пока расправившие плечи атланты обгладывали останки советской экономики, Быков рос в бедности, наблюдая самую темную сторону светлых девяностых. Типичная история для большинства россиян и не совсем типичная для откормленных представителей творческой элиты.

В 21 год уехал в Москву. Поступил во ВГИК. Перебивался небольшими заработками в театрах и сериалах. Играл рядового Сопонаря в «Солдаты 16» и пирата Сильвера на детских спектаклях в ресторане «Яуза». Потихоньку-помаленьку дошел до авторского кино, сняв в 2009-м году короткометражку «Начальник».

Потом был полный метр: «Жить», «Майор», «Дурак». Фильмы простые, односложные, как их названия. Многие режиссеры набивают произведения отсылками на Набокова и Библию как рульку чесноком, пытаясь перебить привкус безыдейности. Быков снимает без переусложения, без лишнего философствования, символизма и тайных посылов.

Быковское кино — это не постмодернистский ребус, в котором нужно отыскивать скрытый (читай: несуществующий) смысл, а резкая пощечина, приводящая в чувство, указывающая на конкретные повседневные проблемы.

Первый полный метр Быкова, фильм «Жить», еще можно с натяжкой занести в параграф «Вечные темы» с его рассуждениями о Боге и «ницшеанскими» мотивами. Но даже здесь — наболевшая конкретика, история о том, как принцип «человек человеку — волк» развращает умы людей, опуская их до звериного состояния.

Неизящные по форме, по содержанию быковские фильмы дают фору многим российским творцам. В «Майоре», фильме о полицейском беспределе, служители закона отчего-то показаны живыми людьми со своими проблемами и своей правдой, а не безликими «псами режима».

Вроде бы в этом и есть долг художника — попытаться понять человека, его проблемы и мотивы, обстоятельства жизни, а не делить общество на «безвольный народ» и «злобную власть». И хотя полифонический метод 1изобретен не вчера, тот же Звягинцев в «Левиафане» почему-то скатывается в банальность, показывая российского чиновника исчадием ада, а всю социальную проблематику сводит к «рабскому менталитету», не забыв, конечно, пришить белыми нитками бессмысленную отсылку к Святому писанию. Подобное отношение к русским уже породило жаргонизм «Левиафания», обозначающий Россию глазами типичного либерального интеллигента.

Третий фильм Быкова, «Дурак» рассказывает о молодом сантехнике, который приезжает на вызов в прогнившую общагу и обнаруживает огромную трещину в несущей стене. По расчетам здание не простоит больше суток. Герой начинает бить тревогу, требовать от местной мэрии начать эвакуацию. Его наивный альтруизм — прожектор, подсвечивающий клубок внутренних системных противоречий, которые обрекают на гибель тысячи людей. Чиновники, в целом обычные люди, связаны по рукам и ногам круговой порукой. Здесь Быков не записывает общественные проблемы на личный счет власть имущих, а скорее указывает на недостатки уклада.

Как сумма кирпичей не дает дома, так и сумма личностей еще не дает общества. Каждый отдельный кирпичик, будь он самым честным и благородным кирпичиком на свете, встроен в определенную структуру, которая толкает его к свершению самых омерзительных поступков, поощряет эгоизм, индивидуализм и предательство.

Дом падает не по вине каждого отдельного кирпичика, а из-за системных ошибок. Альтруист-сантехник, идя на жертву, выражает суть проблемы без аллюзий и метафор:

«Ты понимаешь, что мы живем как свиньи и дохнем как свиньи только потому, что мы друг другу никто?»

Фильм показывает, ясно и четко, что личный героизм не способен исправить господствующий образ жизни, что один в поле — не воин.

Говорить со зрителем напрямую в «умном» кинематографе не принято. У Быкова — никаких тебе хитросплетений, затянутых планов и пустых отсылок. Если оставить остроту и тяжеловесность тем за скобками, смотреть это кино легко и просто, а для понимания идеи не требуется никакой специальной подготовки. Попытки говорить со зрителем на понятном языке нынче не в чести, о чем говорит и сам режиссер:

«Я сразу понял формулу: чем ты дальше от зрителя, тем интереснее ты своим профессиональным коллегам. Когда я для себя выбрал дорогу разговаривать на простом языке на серьезные темы, сразу почувствовал давление, пренебрежительное отношение со стороны коллег. И оно подтверждалось с каждой следующей картиной. Не смотря на западный фестивальный и российский зрительский успех, российскими коллегами мои картины редко поддерживаются. (…) Я вдруг понял что здесь, в Москве, в условном центре, в нашей творческой тусовке, почвеннические рабоче-крестьянские цели искусства не приветствуются, а меня всегда интересовала судьба простого народа.» 2

Критика полицейского беспредела, вороватого чиновничества, прогнившего уклада, индивидуализма, эгоизма и мещанства — всё это должно было рано или поздно взойти до самого главного вопроса, от которого как раз и зависит судьба того самого народа.

Первый и последний вопрос современности: «Почему у одних — всё, а у других — ничего?»

Заводы стоят

Есть в науке такое хитрое словечко — «первоначальное накопление капитала». Цивилизованному капитализму запада в период своего расцвета нужно было высасывать соки из многочисленных колоний, эксплуатируя и уничтожая население Африки и Америки, подсаживая Китай на индийский опиум. Укрепив костями фундамент, он блистает теперь великолепием своего фасада.

У отечественных предпринимателей не нашлось подходящих колоний, да и на поезд капитализма мы запрыгнули, когда все тепленькие места были уже не раз переделены. Оттого нагуливать жир пришлось на советском наследии. Наследие богатое: за десять лет было приватизировано 145 тысяч предприятий, больших и малых. 3

Антагонист «Завода», капиталист Калугин — архетип первых российских капиталистов, пришедших к классовому господству через бандитизм и разграбление общественной собственности. Поменяв потертую кожанку на дорогое пальто, положив на антресоли старенький ТТ, он теперь помыкает полицией, СОБРом, прокуратурой, местным телевидением.

Все бы хорошо, вот только плановая промышленная база Советского Союза не вписывается в крутой поворот новой рыночной реальности. Калугину приходится закрыть завод железобетонных изделий, который находится здесь в центре сюжета. Завод уже давно не приносит прибыли, как и сотни других предприятий по всей стране. В системе мирового капитализма целые отрасли российского производства оказываются никому ненужными.

Рабочие рискуют лишиться крыши над головой, оказываются в безвыходной ситуации. Другой работы в городе нет, зарплату задержат еще на полгода, а бастовать без толку. У одного на иждивении жена и дети, а другого — мать-инвалидка и только у Седого, ветерана неназванной войны — ни семьи, ни родственников, ни друзей. Словом, нечего терять.

Именно он подговаривает своих товарищей на разбой. Взять хозяина в заложники, забрать выкуп и скрыться где-нибудь в Ташкенте. План не идеальный, но другого выхода, кажется, нет.

Здесь в свои права вступает ленинская классика. Рабочий, не возвышенный еще до политических требований и серьезной организованной борьбы, начинает всегда с защиты ближайших экономических интересов. Забрать своё, не меняя системы — пролетарий прежде всего воспроизводит буржуазную логику, так как никакая другая логика ему пока не знакома. Задавленный собственным бытом, он и помыслить не может о системных, исторических переменах. Он уже почти готов бороться и идти на риск, но все еще слишком близорук, чтобы думать исторически, выходить за пределы индивидуальных сиюминутных интересов.

Грабить награбленное, делить и отнимать — простая идея, навязанная капиталистическим укладом. Герои фильма не могут бороться с угнетением иначе как методами самих угнетателей.

Поначалу всё идёт складно: засада на трассе, мешок на голову. Похитители назначают ЧОПовцам Калугина встречу на том самом заводе, ночью, сделав стены родного цеха своей крепостью. Переговоры идут как надо, выкуп почти в руках.

Но, конечно, фильма не случилось, если б на место не прибыл СОБР, разрушив планы обеих сторон. Решить дело по-тихому не получается, «восставшим рабочим» теперь грозит тюрьма. Седой, как будто-бы импровизируя, решает позвать телевидение, превратив банальный криминал в политическое высказывание: якобы, чтобы поднять шумиху и скостить срок.

Именно с этого момента «Завод» сбрасывает маску криминального триллера, переводя сюжет в плоскость политическую, превращая банальный грабёж в эпизод классовой борьбы. Герои припоминают, пусть в ироничном ключе, матросов с Авроры и даже произносят заветное словечко на букву «Р».

Именно здесь и раскрывается кино, в идейной борьбе, в беседах Седого с плененным Калугиным, в его перепалках с Туманом, начальником калугинского ЧОПа, во внутренних конфликтах между подельниками.

Здесь же развивается общая для всего быковского творчества тема. Мещанин, придавленный бытом, слабый и беспомощный, не способен на личный героизм в критических ситуациях. Жёны, дети и личное благополучие, толкнувшее рабочих на криминал, становятся оковами на ногах, когда речь заходит о политической борьбе. Редеют ряды восставших, один за другим подельники сдаются или погибают, оставляя Седого к концу фильма наедине с Калугиным и неминуемой участью.

У Седого нет ни друзей, ни родственников, ни образования, а теперь уже нет и работы. Зато есть изуродованное лицо и посттравматические припадки по ночам. Человеку не за что цепляться, нечем жертвовать, а потому, в отличие от многих, у него есть возможность пойти на жертву. Мало ли таких революционеров нечаевского покроя знает история?

«Революционер — человек обреченный. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени» 4

Когда утром рабочие единым строем идут по цеху к станкам, обмениваясь смешками, Седой уже начинает работать, не дожидаясь, пока товарищи займут рабочие места, а мастер поставит задачу. От начала и до конца Седой держится особняком, камера следит в первую очередь именно за его судьбой, за его внутренним конфликтом. Герой-одиночка — хороший типаж для буржуазного кинематографа, но совершенно никчемный типаж для пролетарской борьбы.

Седой, как кажется по началу, единственный мотивирован идеологически, ставит своей целью не грабеж, а восстановление «справедливости», чтобы ни значила эта обтекаемая абстракция. Он с самого начала планирует дело как политическое выступление, как способ пошуметь на всю страну, для чего и вызывает заранее СОБР, умышленно срывает сделку и подводит под тюрьму товарищей. Герой использует рабочих как материал, ресурс в борьбе за «правду».

Увидев в простых людях толику мещанства, называет их «нелюдями» и презирает не меньше, чем капиталиста Калугина. Презирает только за то, что те не готовы жертвовать собой… а ради чего, собственно?

Уже упомянутый «Дурак» наглядно показывает, что один в поле — не воин, как бы самоотверженно он не бросался в огонь. Биографии таких людей — прекрасный материал для драматических произведений, но никак не эффективная стратегия борьбы. То самое презренное мещанство, ограниченность личными сиюминутными интересами, которое сковывает пролетария в борьбе за политические права, в то же время хранит его от тех бесплодных форм борьбы, за которыми не стоит никакого серьезного идейного и практического содержания.

Классовая борьба существует до тех пор, пока существует капитализм, подтачивая его основы, приближая к гибели. В разных точках мира и в разные эпохи она ведется более или менее успешно. Современный российский пролетарий стоит в самом начале пути, едва-едва пробиваются у него первые ростки классового сознания. Рабочий не осознает пока своих интересов, не может развить их в политическую идею. Он всё ещё пленен мещанской моралью. Индивидуализм, семья и личное благополучие всё еще вяжут его по рукам и ногам.

Никто не знает как и для чего бороться, как организовывать борьбу. Не знают этого ни рабочие, ни левые интеллектуалы. И было бы глупостью требовать от Быкова готовых рецептов.

Он сделал то, что должно делать художнику — отразил реальность, идейную и практическую беспомощность современного пролетария. Как только коммунисты родят здоровую идеологию и покажут примеры успешной борьбы, эта новая сила покажет себя и в искусстве. Горький вырос на почве социал-демократии, а не наоборот.

А до этих пор политическая беспомощность рождает идеалистичных поклонников «практики здесь и сейчас», в которых никогда не бывало дефицита. Нет-нет да и отыщется очередной «борец», похожий на Седого, готовый мастерить бомбы 5и героически ловить пули. Это — не борьба, а только очень изощренный способ суицида.

Другая крайность — соглашательская. В нее впадает и сам Быков. На вопрос журналиста о посыле «Завода», он дает такой ответ:

«Мы все плывем в одной лодке. И гребут прежде всего работяги. Именно к ним должны быть направлены все точки внимания. Сильные мира сего должны понимать ответственность перед этими людьми. Именно об этом фильм: о том, что они заслуживают внимания» 6

Попахивает «Метрополисом». Так и представили: Седой пожимает руку Калугину, все всё осознали, «помирили руки и голову»… Подобное обращение к сильным мира сего, упование на их милость и игра по их правилам — такой же путь в никуда, как и индивидуальный террор. У раба никогда не получится выдавить слезу из хозяина, тут бессмысленно взывать к справедливости и морали. Хозяин не считает раба человеком, а договороспособным становится только тогда, когда штык упирается ему в живот. Калугин, как и всякий другой капиталист, выстраивает собственные, удобные ему представления о морали и справедливости: «Когда другие водку глушили и ныли, я впахивал как вол, и под смертью ходил не меньше твоего.»

Студент Кентского университета, убитый во время демонстрации 4 мая 1970 года.

Никакая мораль не мешала бойцам американской национальной гвардии стрелять по студентам в Кентском университете, когда те в 1970-м году протестовали против ввода войск в Камбоджу. А ведь это даже не рабочие, а отпрыски элиты, посмевшие пойти против «генеральной линии» 7Никакие мольбы не спасли бы от пуль чикагских рабочих, которые в 1886-м выступали за сокращение рабочего дня и против полицейского террора. 8Нет в наши дни большей наивности, чем идея о мире между волками и овцами.

Казнь предполагаемых организаторов бунта на Хаймаркет, 11 ноября 1887 года.

В эти две крайности: влево или вправо, в социал-демократическое соглашательство или в безнадежный анархистский бунт — бросается всякий, у кого нет еще идейного хребта. А пока нет этого хребта, то самое большее, на что мы способны — абстрактные идеи о «справедливости», безнадежная тоска по Советскому Союзу и бессмысленные акции.

Но не в наивных подростковых выходках Седого куётся новый мир, а в унылой и бесславной рутине, в теоретической и организационной работе. Если хочешь, чтобы идеи твои овладели массами, то «правда» и «справедливость» должны перестать быть мутными фразёнками, превратившись в категории научного мировоззрения.

Борьба должна опираться на мотивированный, дисциплинированный и подготовленный пролетариат, осознанно идущий на риск, возвышенный до политических требований. Глупо требовать от обывателя героизма, особенно когда этот героизм — не более чем крик отчаяния, неспособный нанести хоть какой-то вред несправедливому укладу. Пролетарий должен понимать, что за его спиной стоит сила — организованный клас, десятки и сотни тысяч единомышленников, сильная партия в авангарде, могучая идея.

Что в итоге?

Фильм показывает классовую борьбу не такой, какой она должна быть завтра, а такой, какой она является сегодня. Сиюминутная, наивная, бесхребетная.

Седой терпит разгромное поражение, расставшись с жизнью. По итогу: шесть трупов, один раненый. А что Калугин, виновник торжества? Даже пальто не запачкал. Ни он, ни система, в которую он удачно встроен, не пошатнулись ничуть.

Мы конечно понимаем, что проигранный бой не означает поражения в войне, что бесперспективность одной из форм борьбы не лишает смысла борьбу как таковую.

А что зритель? Вряд ли фильм может зажечь чьи-то сердца, разве что лишний раз показать бессмысленность всякого сопротивления. Да и где этот зритель? Ряды пустых кресел на сеансах говорят сами за себя. За два уикэнда фильм собрал 30 миллионов рублей, из которых половина ушла кинотеатрам. Сумма мизерная.

«Завод» очень сильно пытается понравиться массовому зрителю: тут тебе и экшн, и спецэффекты, бодрый монтаж и лаконичные диалоги. Но пойдет ли тот самый массовый зритель на подобную чернуху, сыпать себе соль на раны? Такое кино должно было бы понравиться разного рода интеллигентам и хипстерам, которым в обычной жизни не хватает остроты. Но проблемы заводских рабочих с окраины для таких людей — тема бесконечно далекая и совершенно неинтересная. К тому же, для хипстеров тут маловато долгих планов и отсылок к Библии.

«.Интеллектуальный киноман не стал тратить время и деньги, потому что режиссёр честно признался „Медузе“, что хипстеры не его аудитория, а хипстерам и даром не нужен мускульный философский боевик о „колхозниках в коже и с автоматами“. Какие бы смыслы не были заложены в фильме — это априори не тонко. А „не тонко“ — это к массовому зрителю. Массовый же зритель предпочёл полтора часа хорошего настроения „Лего“ и „Бабушки“ в компании друзей, жёсткому, местами нудному фильму, который мужчины за 30, обиженные на мир, как Седой, смотрят на вод-сайтах в гордом одиночестве под пиво…» 9

В обществе нет живой левой борьбы. А потому нет толкового искусства, которое эту борьбу могло бы правильно показать. А даже если б и появилось такое искусство — у зрителя пока нет никакого интереса к теме. «Завод» — фильм ни для кого. Так же как акция Седого, кино ни на йоту не повлияло ни на умы людей, ни на систему их угнетающую. Сама система противится подобным темам, таким фильмам. В современной рыночной конъюнктуре «Завод» — явно лишнее звено.

Задача режиссера, в конце концов — отразить окружающий мир, типизировать его, указать на главное. А бороться с показанными в «Заводе» проблемами — уже наша с вами задача.

Нашли ошибку? Выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Примечания

  1. Полифонический роман — термин, примененный М. М. Бахтиным по отношению к творчеству Достоевского. Под полифонией имеется в виду многоголосие героев, каждый из которых обладает собственной позицией и мировоззрением, причем ни один из этих голосов не выражает абсолютной, окончательной истины. Подробнее об этом в книге «Проблемы творчества Достоевского»
  2. Юрий Быков в передаче «Чай с Захаром» (9:21)
  3. История приватизации в россии — РИА Новости
  4. С.Г. Нечаев: «Катехизис революционера»
  5. О любителях мастерить бомбы читайте в нашей статье «Страна небуженных толп»
  6. Из интервью Быкова каналу «Фильм Про»
  7. The New York Times — 4 Kent State Students Killed by Troops
  8. Бунт на Хеймаркет — Дмитрий Румянцев,
  9. Пост Юрия Быкова ВКонтакте