301

Paris n’a plus son poete

Жак Превер — безусловно противоречивая фигура, которая ещё подлежит серьёзному исследованию. Поэтому мы публикуем краткую историю его яркой и насыщенной жизни, чтобы познакомить читателей с его остросоциальным творчеством (о котором не принято сегодня говорить) и пробудить интерес к традиции ревкульта.

Жак Превер любил делать коллажи. Он владел ножницами не хуже, чем пером. Выставку его работ в этом жанре я видел во время одного из каннских кинофестивалей… «Мой Друг, мой товарищ» так называл поэта в предисловии к каталогу Пабло Пикассо. Это не просто о личной дружбе, а о близости творческих манер. Коллажи Превера сродни пикассовской «Гернике». То же поочередное превращение каждой детали в центр, вокруг которого, находясь как бы в непрерывном движении, организуется вся картина, весь коллаж. Я смотрю на большую фотографию, с которой вышел парижский еженедельник «Пари-матч»в апреле прошлого года, через несколько дней после смерти поэта. Я думаю: как бы поступили с этим журнальным разворотом преверовские ножницы? Крупно набранный заголовок: «Париж потерял своего поэта», разумеется, лучше отрезать. В нем лишь «однодневная» справедливость, в действительности же, конечно, Превер и Париж были и остались неразлучными. Сам портрет очень удачен, но хочется окружить его хороводом парижских видов и образов, самых разных, как бы пришедших сюда из стихов, из песен, из скетчей. Следует, однако, быть внимательным и не заклеить чисто преверовскую шутку, которую выкинул фонарный столб; он загородил часть вывески над булочной, и оставшееся анжери может обозначать лишь… «лавку, где продают ангелов». Поэту достаточно обернуться, чтобы это заметить.Две журнальные страницы, но голоса самого Превера почти не слышно. Отчетливее всего прозвучал он в те апрельские дни в нескольких строках, написанных друзьями поэта Жаном-Полем Льежуа и Андре Вирелем в другом журнале. «Ты часто говорил нам, Жак, — пишут они, — не рассказывай свою жизнь, это — всегда жизнь других. Мы не будем рассказывать о твоей, потому что она — наша…».

«И моя», — мог бы добавить Париж. «Жизнь, …а поэзия?» — спросит кто-нибудь. «Поэзия, — отвечу словами Превера, — это самое истинное и самое полезное из всех наименовании, даваемых жизни». На всем, что написал Превер, лежит отсвет этих слов, в них ключ к постижению бесконечного разнообразия красок его палитры. «Если бы на свете были только семь чудес, — говорил поэт, — не стоило бы давать себе труд родиться, чтобы на них смотреть». Чудес бесчисленное множество, надо только уметь их видеть — и Превер приобщает к этому искусству всех своих читателей, начиная от самых маленьких, для которых чтение его диковиннейших историй равнозначно своевременной прививке от таких опасных болезней, как скука и тупоумие.

Певец и поэт Брассанс сказал: «Без Превера меня бы, конечно, не существовало. Это он своими «Осенними листьями» приучил людей к песням совсем нового склада».

Нелегко, невозможно даже приблизительно перечислить все, чего бы «не существовало»во французской современной литературе, во всем французском искусстве, если бы не было преверовского толчка, запева, первого шага. И подобно тому, как на преверовскнх коллажах все детали связаны между собой, и достаточно убрать одну, чтобы целое иногда приобрело совсем другой смысл, — так же едино все поэтическое творчество Превера. «История спешит, историки не торопятся», — любил говорить он Увы. некоторые «историки» торопятся придать забвению то, что в общей истории творчества Жака Превера занимает отнюдь не второстепенное место. В уже упоминавшемся номере журнала «Пари-матч» в биографической справке о начале творческого пути поэта, о тридцатых годах сказано: «Превер восхищал сюрреалистов, но широкая публика не знала этого бывшего коммерческого служащего». Широкая публика не знала… Как бы не так! В этом стоит разобраться, с этим стоит поспорить, и для того чтобы спор не слишком затянулся, предоставить слово самой истории. В понедельник 30 января 1933 года президент Германии Пауль фон Гинденбург передал власть в руки фашистов, назначив Адольфа Гитлера рейхсканцлером. Вечером, во вторник, 31 января, небольшой парижский самодеятельный театральный коллектив, именовавший себя группа «Октябрь», выступил в зале «Бюллье» с сатирическим ревю «Восшествие Гитлера». На сцену вышел человек, одетый во все коричневое, половину лба его закрывал свисавший клок волос. Роль фашистского диктатора исполнял в спектакле тридцатитрехлетний Жак Превер. Его же перу принадлежал текст всей пьесы. Она была написана за один день, разучена за одну ночь. Она была рождена на свет в столь же сжатые сроки, в какие укладывался Маяковский, когда он брался за кисть и перо для того, чтобы создать очередное «Окно РОСТА». Но не только молниеносная публицистичность роднит творчество обоих поэтов, родство гораздо глубже и органичнее. Если воспользоваться классическим образом лиры, то можно сказать, что и у того и у другого самые заветные, самые тонкие струны на ней были созвучны струне телеграфной, в которой гудело время. Прежде чем называть Жака Превера лирическим клоуном, потешающим буржуа, некоторым следовало бы 1936   1 раз обмакнуть свое перо в красные чернила самокритики. Между Маяковским и Брехтом необходимо оставить место для группы «Октябрь», — пишет французский критик Бернар Шардер. Замечание столь же справедливое, сколь и актуальное, ибо немало делалось и делается для того, чтобы оставить за Превером лишь славу словесного жонглера и эквилибриста. Даже после смерти поэта статья в парижской газете «Фигаро» называла его «человеком, который играл со словами». Нет, поэт — не игрок словами, но под его пером слово начинает играть всеми таящимися в нем смыслами, оттенками, всей своей скрытой динамической силой. Так играет отшлифованными гранями хорошо обработанный драгоценный камень, но как бы ни была великолепна его игра, от этого не становится игрой труд ювелира. Блеск слов в стихах и афоризмах Превера — и это опять-таки роднит его с Маяковским — более всего похож на блеск хорошо начищенного оружия. Приведу лишь один пример.

Буржуазное общество в послевоенные годы стало не без удовольствия именовать себя «обществом потребления». «Потребление» — «консомасион» по-французски. Превер взрывает изнутри этот специально придуманный «для отвода глаз» термин. «Общество консомасион»? «Общество кон-и-сомасион», — вносит свое уточнение обличительное перо поэта: «кон-и-сомасион», то есть общество «подлецов и массовых казней», в буквальном переводе. Достаточно один раз услышать эту неожиданную «расшифровку», чтобы не забыть ее никогда.

Так же незабываемы стихи-лозунги Превера:

«Двадцать тысяч убитых,

В крови земля,

Но не единая капля из всей этой крови

Не пролита зря,

Не пролита зря»

— скандируют участники группы «Октябрь» 27 мая 1932 года у стены Коммунаров на кладбище Пер-Лашез во время традиционного митинга, посвященного памяти павших.

«Направьте свой взор на Россию,

товарищи,

На Россию,

где право смеяться

есть у детей и у взрослых.

Люди России обращаются

к вам со словами:

Пролетарии всех стран,

соединяйтесь!»

— гремит над головами демонстрантов, несущих плакаты. Много разных названии перебрали участники группы «Октябрь», прежде чем твердо остановились именно на этом. «Это был своего рода паспорт, по предъявлении которого не требовалось больше никаких вступительных теоретических речей», — пишет один из биографов Превера. Перед какой бы аудиторией ни выступала группа, спектакль всегда начинался… со спектакля, однако само это начало, как правило, было своеобразным «обзором прессы». Еще до образования группы «Октябрь» Жак Превер несколько лет работал в агентстве «Аргус», специализировавшемся на подборе и классификации газетных вырезок. Названное по имени одного из героев римской мифологии — имевшего сто глаз, — агентство поставляло заказчикам вырезки на требуемую тему. Превер вынес из этой школы умение великолепно ориентироваться в потоке газетных сообщений, отбирать из них и сталкивать между собой те, в которых ярче всего отражалась злоба дня.

С такого «обозрения» начиналось и «Восшествие Гитлера». О чем писали парижские газеты во второй половине января 1933 года? Превер предлагает вниманию зрителей свои «вырезки». Вот сообщения о восстании экипажа французского корабля «Сет Провэнс». Самые жалкие условия службы. Командный состав веселится на берегу, мятежный корабль уходит в море. Репрессии. Гидросамолет. Брошена бомба. 22 человека убиты. Но буржуа, завтракающий в своей постели не желает слышать ни взрыва бомбы, ни стонов умирающих, его гораздо больше тревожит шум и скрежет железных занавесов, опускающихся на окнах обанкротившихся нью-йоркских банков.

«Он всех готов убить
на свете
Чтоб только сохранить свой дом,
Кому бы поручить
заняться
таким трудом?

И вот он ищет человека
(Как Диоген
из древней сказки),
И он находит человека
В железной бочке из-под краски.
(Гитлер… Гитлер… Гитлер.
Соломенное чучело,
чтобы разжечь огонь.
Убийца. Провокатор.)
Его показывают всем
И в том числе рабочим:
— Он прост, он мил,
и маляром
Служил когда-то между прочим.

И в кровь окрашены теперь.
Стоят рабочие кварталы…»

Я перевожу эти стихи, перечитываю перевод, а в памяти возникает доброе и открытое лицо Жака Превера. Весной 1962 года мне посчастливилось провести в его доме, в его обществе не сколько часов. По настоятельному совету моего друга писателя Жан-Пьера Шаброля, введшего меня в этот дом, я не задавал в тот вечер хозяину никаких громоздких вопросов. «Этого Жак не любит, — предупреждал меня Шаброль, — говори о вещах простых и человечных». И я спросил у поэта, кем он мечтал стать в детстве и сбылась ли его мечта. (Вопрос, отчасти навеянный обстановкой преверовского рабочего кабинета: столько здесь было в беспорядке разбросанных цветных фломастеров, рисунков, напоминавших детские затейливые и незатейливые игрушки, видневшихся на полках, заставленных книгами и пластинками.) Приведу примерную запись услышанного мною ответа, но, увы, боюсь, что без лукавства в интонации, без светящихся иронией глаз поэта слова его донесут лишь часть из того, что было им в действительности сказано. «Когда я был мальчиком, — ответил Превер, — мы всей семьей — я, отец и мать с моим младшим братом на руках, часто ходили в кино. Тогда оно было еще немым. Но за экраном находился человек, который по ходу действия производил всевозможного рода необходимые шумы. У него был свой маленький арсенал средств: колокольчики, хлопушки, пугач, молотки и т. д. Он мог изобразить бурю, вой ветра, перестрелку или пение птиц. И все это под аккомпанемент находившегося в зале пианиста. Я помню, что как-то во время одной из схваток в ковбойском фильме совместными действиями всех инструментов был поднят такой адский шум, что зрители начали кричать: «Тише, тише, ничего не видно!» Я не берусь утверждать, что мечтал стать таким «звукооформителем», но не буду скрывать того, что эта необычная профессия казалась мне в высшей степени интересной. Как бы там ни было, я думаю, что есть некоторое родство между моими взрослыми занятиями и тем, что делал этот эаэкранный маг и волшебник».

Милая шутка! И да, и нет. Искусство Превера, если хотите, как раз и состоит в том, что его слово, умеющее и звенеть, как колокольчик, и грохотать, как молот, помогает лучше, отчетливее, сознательнее видеть то, что происходило на огромном экране жизни. Не случайно одна из лучших книг поэта — «Большой весенний бал» — создана в сотрудничестве с известным фотографом Изи; стихи здесь неотделимы от фотографий, а фотографии мгновенно «немеют» без стихов. А сколько лирических стихотворений Превера представляют собой, по сути дела, «моментальные снимки», сделанные иногда при естественном, иногда при искусственном освещении. «Давать видеть» — так определял сущность поэзии Поль Элюар; в творчестве Превера, в творчестве, по сути дела, родившемся на сценических подмостках, этому принципу подчинено все. Казалось, что поэт как бы испытывал потребность дополнить слова зрительным образом. Подаренная книга всегда сопровождалась и добрым словом, и рисунком. Зайдя к одному из своих друзей и не застав его дома, поэт просто нарисовал на листке календаря цветок и написал свое имя. Мельчайший штрих в жизни. Но и это — Превер.

Я спрашивал у поэта, какие книги произвели на него самое большое впечатление, когда он начинал читать. Я научился читать по азбуке и по сказкам. Я читал «Синюю птицу», сказки Перро, «Бременских музыкантов». Читать научила меня мать. А отец? Мой отец работал в Центральном обществе вспомоществования беднякам Парижа. В его обязанности входило посещать нуждающихся в помощи. Он часто брал меня с собой. После таких путешествий наши две комнатки казались мне раем. Странно, но у самых бедных улиц были часто самые красивые имена: улица Солнца, улица Золотого Короля… Мы ходили всюду и входили в разные дома, как на празднике, но это был большой печальный праздник без музыки, и он никогда не кончался…Волшебный мир сказок и горькая правда жизни неразрывно переплетены в детских воспоминаниях поэта. И хотя, конечно, его слова «я никогда не менялся, я не «развивался», за что меня не раз упрекали; я остался таким, каким был в детстве» — не более чем поэтический образ, однако в поэзии Превера мы постоянно встречаемся с чем-то действительно неизменным, но это скорее всего особый характер его взгляда, его «ста глаз», глядящих на улицы и площади, сады и бульвары, тупики и задворки жизни. Очень часто его взгляд ироничен и саркастичен. Такого не бывает у детей. Он появляется лишь у юности, научившейся видеть, ля этой юности, как когда-то для своей группы «Октябрь», Превер написал в своей последней книге скетч «Открытие университета». Хор студентов исполняет в нем песню, начинающуюся словами:

Зажгите свечу, поглядим,
не погас ли свет!

Светильники и факелы поэзии Превера не раз помогали ответить на подобного рода вопросы. Светящиеся в них искорки иронии целительны и животворны… Тот, кому посчастливилось видеть озаренное этим светом «острого галльского смысла» лицо Превера всегда будет хранить в своем сердце образ поэта. Но и тот, кто сможет лишь прочесть его стихи, услышит обращенный к себе его голос, не громкий — Превер не владел ораторским даром, — но взволнованный и искренний, с чувством одинакового доверия к своим слушателям, произносящий и слова милой лирической песенки, и обличительные, полные сдержанного гнева сатирические строки. Чем внимательнее слушатель, тем тише будет речь поэта для того, чтобы, когда умолкнут слова, и сама тишина казалась еще не начатым стихотворением.

Впервые опубликовано в журнале «Ровесник» 1978-01.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Примечания

  1.   В 1936 году была опубликована антифашистская программа Народного фронта. Лозунг «Да здравствует Народный фронт!» звучал с эстрады, где выступали Превер и его друзья — группа «Октябрь».