%d0%ba%d0%b0%d1%84%d0%ba%d0%b0

Кафка и модернизм

Проблема изучения творчества Франца Кафки стоит перед литературоведением уже не одно десятилетие. Кто такой Кафка? К какой школе или течению его отнести? До сих пор нет единогласия в литературной критике, претендующей на истинность.

Чешский философ-марксист Карел Козик в статье «Гашек и Кафка» очень точно, на наш взгляд, охарактеризовал эту ситуацию: «Для истолкования Кафки использованы самые различные методы: от психоанализа до структурного анализа, социологические и антропологические исследования, теологическое, религиозное, философское изучение самого произведения и его отношений с идеальным миром юдаизма, христианства, Кьеркегора, Достоевского; можно сказать, что толкователи исчерпали все возможности объяснения» 1.

Эти слова были сказаны в середине XX века, и направлены они были, в основном, против бездумных апологетов творчества писателя, но и сегодня, очевидно, нельзя с этим не согласиться.

Кафку можно интерпретировать как угодно. Это — удобно, ибо это вписывается в современную официозную литературную критику, исповедующую множественность — а иногда и бесконечность! — интерпретаций того или иного произведения. Попробуем и мы «проинтерпретировать» одно из произведений этого, безусловно талантливого, писателя.

Но прежде нам необходимо внести ясность в понятие «модернизм», с которым неразрывно связано имя и творчество Франца Кафки.

«Модернизм в искусстве и эстетической теории, тесно связанный с общим движением буржуазной общественной мысли в эпоху её заката, даёт себя знать прежде всего разрушительной ломкой классической традиции» (курсив мой — М.Р.) 2.

Модернизм, таким образом, является не только отражением господствующих общественных отношений, но и бунтом против классической традиции, то есть против реалистического искусства.

Ниже мы подробнее остановимся на этом, а теперь — перейдем ближе к самому Кафке.

Новелла «Превращение» — это, пожалуй, одна из самых хрестоматийных вещей Кафки. Уже в первой фразе виден Кафка: «Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое». Эта фраза производит на читателя ошеломляющий эффект. Фантастический образ Кафки кажется вызывающим именно в силу своей демонстративной неэстетичности: представление о насекомом нечеловеческих размеров.

Попытаемся представить себе, что такое превращение всё-таки произошло, и примиримся на время чтения рассказа с этой мыслью, и тогда изображённое Кафкой предстанет вполне правдоподобным и даже обыденным. Чем это можно объяснить? Тем, что в этой новелле не оказывается ничего из исключительного, кроме самого начального факта — превращения человека в насекомое. Далее Кафка повествует о вполне понятных житейских неудобствах, начавшихся у Грегора и его семейства после его превращения. Это тем более необычно потому, что через суховатый и даже обыденный язык автора читатель как бы забывает о невероятности факта, который лёг в основу этой истории.

Здесь необходимо сделать отступление в некоторые обстоятельства жизни самого Кафки.

Известно, что Кафка был человеком легко ранимым, и поэтому внешний мир был ему чужд и страшен. Лучше всего об этом сказала чешская журналистка Милена Есенская, которую Кафка полюбил незадолго до смерти, но с которой так и не решился связать свою судьбу. Она написала душеприказчику и публикатору сочинений Кафки Максу Броду: «У него нигде нет прибежища и приюта. Он как голый среди одетых» и далее: «Франц не способен жить. Франц никогда не выздоровеет. Франц скоро умрёт».

Беззащитность перед внешним миром, неумение приспособиться к внешней стороне жизни, доставляли Кафке огромные мучения. Это порождало в его сознании чувство вины перед жизнью и перед людьми. Кафке казалось, что он не оправдал тех надежд, которые отец, владелец небольшой торговой фирмы, возлагал на него, желая видеть в сыне преуспевающего юриста и продолжателя семейного торгового дела.

В этом смысле его новелла «Превращение» во многом автобиографична. Нельзя не согласиться с А.Карельским, который назвал эту новеллу «грандиозной метафорой комплекса вины перед отцом и семьёй».

Грегор Замза предстаёт перед читателями как жалкое существо, позор и мука для семьи, которая не знает, что с ним делать. Интересно, что сам он не ужасается своему превращению. Пережив первое недоумение, он старается как-то приспособиться к своему новому состоянию. Так же и его семья, которая тоже после первого потрясения случившимся пытается так или иначе к этому приспособиться. А смерть сына-жука воспринимается даже с явным облегчением.

И здесь вопрос о вине и наказании уже совсем отходит на второй план, куда-то в подтекст. А на первый план входит предельно безрадостная аллегория: проснувшись, человек обнаруживает своё полное, абсолютное одиночество, одиночество, четко выраженное даже внешне — через облик, переставший быть похожим на человеческий. Таким образом, духовную изоляцию своего героя Кафка передает через невероятную, отвратительную метаморфозу его внешности.

Мы вплотную подошли к центральному вопросу творчества Кафки — вопросу об отчуждении человека. По Кафке, отчуждение — это всеобщая, всеобъемлющая категория бессмысленности и бесцельности человеческого существования.

Если сопоставить судьбы Грегора Замзы («Превращение»), обезьяны («Отчёт для академии») и крота («Нора»), то мы увидим, что идея этих произведений — признание бессмысленности человеческого существования и неотвратимости обесчеловечивания человека.

Карл Маркс в «Рукописях 1844 года», говоря о рабочем, низведённом на степень товара, заметил, что он «чувствует себя свободно действующим только при выполнении своих животных функций — при еде, питье, в половом акте, в лучшем случае ещё расположась у себя в жилище, украшая себя и т.д., — а в своих человеческих функциях он чувствует себя только лишь животным. То, что присуще животному, становится уделом человека, а человеческое превращается в то, что присуще животному» 3.

При всём кажущемся сходстве этой мысли с тем, что мы видим у Кафки в указанных выше текстах, рассуждение Маркса в корне отлично от идеи Кафки. У Маркса речь идёт о конкретно-историческом явлении, об обесчеловечивании рабочего в товарно-капиталистическом производстве. У Кафки же, напротив, отчуждение есть вневременная, абстрактная идея обесчеловечивания человека, которое проистекает из самой природы общества и человека.

Видя в капитализме и систему общественных отношений, и состояние сознания личности, Кафка взаимоотношений между личностью и обществом в этой системе не постиг. «Для него, — писала Милена Есенская, — жизнь целиком отлична от того, чем она является для других людей, в частности деньги, биржа, меняльная контора, пишущая машинка для него вещи абсолютно мистические».

Означает ли это, что Кафка разгадал основную тайну капитализма — тайну товарного фетишизма, тайну тех общественных иероглифов, в которые при капиталистическом способе производства обращается каждый продукт труда? Вряд ли. Наоборот, «Кафка воспринимал общественные отношения между «состоянием мира» и «состоянием души» очень отвлечённо 4. В романе «Процесс» эти отношения мистифицированы до крайней степени. Так же абстрактны эти представления Кафки о «состоянии мира» в новеллах «Превращение», «Отчёт для академии», «Нора». Эти представления сведены к схеме: одинокая личность — враждебный мир.

По Кафке, содержание отчуждения — в трагедии извечного одиночества личности, неспособной «сжиться» с миром. Это — абстрактная идея фатального отчуждения, отчуждения вообще, не устранимого ни при каких обстоятельствах.

Неотвратимость трагического одиночества личности является лейтмотивом творчества Кафки потому, что он очень остро воспринимал и переживал чуждость окружавшего его мира наживы и чистогана.

Судьба сыграла злую шутку с Кафкой. Вся его семья погибла в гитлеровских лагерях смерти, а все его творчество оказалось жертвой той буржуазной действительности, которая душила художника при жизни, а после смерти кощунственно подымает его на щит.

«Творчество Кафки стало выражением предельного уровня, последней черты развития современного субъективизма. За этой чертой уже нет искусства, нет вообще ничего…» 5.

События, образы, мысли, поступки людей в произведениях Кафки связаны между собой чаще всего совершенно алогично, словно видения бредового сна, словно клочья мыслей и представлений шизофреника, которые рождаются то в самых простых, то в очень сложно опосредствованных ассоциациях.
Реакционные апостолы Кафки всячески подчеркивают, выпячивают болезненные, ущербные свойства его творчества, всё, что может в нем быть истолковано и воспринято как неверие в объективную реальность, в человеческий разум и человека вообще и как эстетическое утверждение иррационального хаоса бесплодных мыслей и бессмысленных эмоций. Но Кафка — это не только мистика, алогизм и иррациональный хаос. Кафка — это ещё и беспощадный критик социального зла. Другое дело, что, сочувствуя бедам человека и человечества, Кафка предпочитал изображать эти беды не в их реальных соотношениях и взаимосвязях, а сквозь призму сна, видения, фантастического или мистического миража. Отсюда — трудности понимания и расшифровки многих его произведений, возможность их противоречивых трактовок, а это, в свою очередь, обусловлено тем, что Кафка был художником-модернистом.

Мы знаем, что, умирая, Кафка завещал уничтожить все его рукописи, запрещал переиздавать немногочисленные опубликованные при жизни рассказы. И это не было капризом смертельно больного человека: из его писем и дневников видно, с какой мучительной неудовлетворенностью и нарастающим недоверием относился он к своему творчеству. Кафка чувствовал и сознавал, что, «создавая все новые причудливые плоды своего трудного, болезненного творчества, он в каждом из них вырывает корни искусства как такового — разрушает основы, самые возможности художественного отражения живой действительности» 6.

Кафка — это живой пример того, что «бывают хорошие модернисты, но не бывает хорошего модернизма» 7, точно так же, как не бывает хорошей религии, ибо религия всегда невидимыми нитями связана с веками рабства.

В заключение мы можем присоединиться к словам Михаила Лифшица, направленным против антиреалистического искусства — модернизма: «Я хотел бы, чтобы Кафка — умный, хотя и больной художник, восстал из гроба, чтобы написать аллегорически дерзкий рассказ о современных поклонниках темноты, в том числе и его собственной. Я хотел бы прочесть новеллу Чапека о саламандре, отвергающей штампы и традиции. Что касается меня, то я сыт примитивом двадцатого века по горло» 8.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Примечания

  1. Гус М. Модернизм без маски. — М.: Советский писатель, 1966, с.168
  2. Лифшиц М. Собр.соч.: В 3-х т. Т.3. — М.: Изобраз.искусство, 1988, с.430
  3. Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. — М.: Госполитиздат, 1956, с.564
  4. Гус М. Модернизм без маски. М.: Советский писатель, 1966, с.228
  5. Копелев Л. У пропасти одиночества. Ф.Кафка и особенности современного субъективизма / http://www.kafka.ru/about/kopelev2.htm
  6. Там же
  7. Лифшиц М., Рейнгардт Л. Кризис безобразия. — М.: Искусство, 1968, с.191
  8. Там же, с.200