Под выне­сен­ным в заго­ло­вок ста­тьи лозун­гом запад­но­гер­ман­ских бун­ту­ю­щих сту­ден­тов, попу­ляр­ном в 1967—1969 гг., Ульрика Майнхоф могла бы под­пи­саться обе­ими руками: это был её лозунг. Женщина-​легенда анти­фа­шист­ской борьбы, чело­век, созна­тельно отка­зав­шийся (по при­меру Че Гевары) от бла­го­по­луч­ной жизни «самого бле­стя­щего жур­на­ли­ста Германии» и ушед­ший в под­по­лье, чтобы отдать жизнь за свои иде­алы, — Ульрика Майнхоф про­де­лала именно такой путь: от непри­я­тия фашизма, войны и наси­лия в соче­та­нии с наив­ной верой в «демо­кра­тизм» капи­та­ли­сти­че­ского госу­дар­ства к пони­ма­нию, что это госу­дар­ство — крип­то­фа­шист­ское, что оно носит в себе фашизм (про­сто до тех пор, пока в этом нет нужды, оно не выпус­кает фашизм наружу).

Жизнь легенды: до легенды

Будущий бле­стя­щий пуб­ли­цист и про­па­ган­дист, орга­ни­за­тор вне­пар­ла­мент­ской оппо­зи­ции и поли­ти­че­ский мыс­ли­тель, а затем — один из лиде­ров «Роте Армее Фракцион» (РАФ), Ульрика Мария Майнхоф роди­лась в нацист­ской Германии, в Ольденбурге, 7 октября 1934 г. в семье док­тора искус­ство­ве­де­ния Вернера Майнхофа. В 1936 г. отец малень­кой Ульрики полу­чит долж­ность дирек­тора город­ского музея в Йене — и семья пере­едет туда. В Йене прой­дёт дет­ство Ульрики, там семья пере­жи­вёт войну и крах гит­ле­ризма. Но еще раньше, в 1939 г. Вернер Майнхоф умрёт, мате­ри­аль­ное поло­же­ние семьи пошатнётся.

В 1946 г. семья Майнхоф вынуж­дена будет уехать из Йены в Ольденбург: в раз­ру­шен­ной вой­ной Германии под­держка род­ствен­ни­ков — обсто­я­тель­ство нема­ло­важ­ное, а род­ствен­ники живут в Ольденбурге. Йена нахо­ди­лась в совет­ской зоне окку­па­ции, а Ольденбург — в запад­ной. Так Ульрика ока­за­лась в ФРГ.

В Ольденбурге жизнь нала­жи­ва­ется: в городе семью Майнхоф хорошо знают, мать Ульрики, док­тор искус­ство­ве­де­ния (что само по себе не частое явле­ние в то время) Ингеборг Майнхоф поль­зу­ется ува­же­нием. Учиться в гим­на­зии Ульрике несложно: у неё бле­стя­щие спо­соб­но­сти, к тому же и стар­шая сестра все­гда помо­жет. Но в 1948 г. сестёр пости­гает новый удар: Игнеборг Майнхоф умирает.

Опеку над сест­рами оформ­ляет тетка, про­фес­сор Рената Римек, довольно извест­ный исто­рик, педа­гог и хри­сти­ан­ский пуб­ли­цист. Р. Римек — убеж­ден­ная паци­фистка, позже она ста­нет одним из осно­ва­те­лей паци­фист­ской пар­тии «Немецкий союз мира». Ульрика мно­гим обя­зана опе­кунше: та пере­даст ей свой анти­фа­шизм, твер­дый демо­кра­тизм и нена­висть к наси­лию. Под воз­дей­ствием христианско-​пацифистских взгля­дов Р. Римек Ульрика даже всту­пит в «Братство свя­того Михаила», будет гото­виться к тому, чтобы стать мона­хи­ней и посвя­тить свою жизнь помощи страж­ду­щим в зонах воен­ных кон­флик­тов. Р. Римек пере­даст также Ульрике и ни на чем не осно­ван­ную веру в «спра­вед­ли­вое демо­кра­ти­че­ское устрой­ство» ФРГ, в ее «чудес­ную паци­фист­скую кон­сти­ту­цию». Но Ульрика ока­жется достой­ным уче­ни­ком профессора-​пацифиста: все поло­же­ния, вло­жен­ные ей в голову тет­кой, Майнхоф доду­мает до конца — и пре­одо­леет иллюзии.

В 1952 г. Ульрика вновь пере­ез­жает — на этот раз в Вейльбург, где Р. Римек полу­чает долж­ность про­фес­сора в педа­го­ги­че­ском инсти­туте. Переезд из довольно круп­ного Ольденбурга, с про­грес­сив­ного и интел­лек­ту­ально актив­ного Севера в малень­кий заштат­ный Вейльбург в земле Гессен пре­вра­щает Ульрику в мест­ную гим­на­зи­че­скую досто­при­ме­ча­тель­ность, она быстро ста­но­вится чле­ном школь­ного совета, нахо­дит себя в обще­ствен­ной дея­тель­но­сти, выра­ба­ты­вает при­вычку иметь соб­ствен­ное мне­ние и защи­щать его в откры­той полемике.

В 1955 г. Ульрика сдает экза­мены на атте­стат зре­ло­сти и уез­жает в Марбург, где в уни­вер­си­тете при­сту­пает к изу­че­нию фило­со­фии, социо­ло­гии, педа­го­гики и гер­ма­ни­стики. К тому вре­мени про­ис­хо­дит много собы­тий, ока­зав­ших силь­ное вли­я­ние на умо­на­стро­е­ния буду­щей город­ской пар­ти­занки: пра­ви­тель­ство Аденауэра откло­няет сна­чала пред­ло­же­ние ГДР о созда­нии обще­гер­ман­ского совета, кото­рый выра­бо­тал бы усло­вия объ­еди­не­ния Германии, а затем и пред­ло­же­ния Москвы об объ­еди­не­нии Германии и про­ве­де­нии сво­бод­ных все­гер­ман­ских выбо­ров при усло­вии ней­тра­ли­тета страны и отказа от реми­ли­та­ри­за­ции; пра­ви­тель­ство запре­щает про­ве­де­ние рефе­рен­дума по вопросу о реми­ли­та­ри­за­ции ФРГ; в нару­ше­ние соб­ствен­ной кон­сти­ту­ции ФРГ всту­пает в НАТО; власть начи­нает «чистку» госу­дар­ствен­ных учре­жде­ний от анти­фа­шист­ски настро­ен­ных кад­ров, запре­щает Объединение лиц, пре­сле­до­вав­шихся при нацизме и, испу­гав­шись того, что Компартия Германии про­шла в пар­ла­мент, запус­кает про­це­дуру судеб­ного запрета КПГ. Но Майнхоф все еще наивно верит, что кон­сти­ту­ци­он­ный строй ФРГ хоро­ший, а про­сто к вла­сти «слу­чайно» при­шли «не те» люди — мили­та­ри­сты и быв­шие фашисты.

Марбург — ста­рый уни­вер­си­тет­ский город в той же земле Гессен, совсем неда­леко от «дома», от Вейльбурга (Франкфурт, конечно, круп­нее, но и дальше, и ехать неудобно), там учится много «своих», вей­ль­бург­ских, но уж очень затх­лой, про­вин­ци­аль­ной ока­зы­ва­ется атмо­сфера в этом городе — и в зим­ний семестр 1957 г. Ульрика пере­хо­дит в Мюнстерский уни­вер­си­тет. Мюнстер — это Северный Рейн—Вестфалия, бли­зость к про­мыш­лен­ному сердцу ФРГ — рабо­чему Руру, это, нако­нец, «город с про­шлым» — город зна­ме­ни­той Мюнстерской коммуны.

К тому вре­мени вновь про­ис­хо­дят неко­то­рые собы­тия, кото­рые застав­ляют Ульрику искать более сво­бо­до­лю­би­вую среду и такую арену, где она может почув­ство­вать себя полез­ной для обще­ства: враз­рез с «паци­фист­ской» кон­сти­ту­цией ФРГ бонн­ское пра­ви­тель­ство вво­дит все­об­щую воин­скую обя­зан­ность и устами феде­раль­ного мини­стра Генриха фон Брентано про­воз­гла­шает ФРГ «един­ствен­ным госу­дар­ством нем­цев», закры­вая двери мир­ному уре­гу­ли­ро­ва­нию «гер­ман­ского вопроса» и отка­зы­вая ГДР в праве на суще­ство­ва­ние (а то, что ГДР уже суще­ствует, это, ока­зы­ва­ется, неважно); страна начи­нает лихо­ра­дочно воору­жаться; Конституционный суд запре­щает КПГ, а чинов­ники быстро под­го­няют под этот запрет целую кучу анти­фа­шист­ских орга­ни­за­ций как якобы «дочер­ние струк­туры КПГ».

В Мюнстере Ульрика нахо­дит еди­но­мыш­лен­ни­ков. Она ста­но­вится спи­ке­ром уни­вер­си­тет­ского «Комитета про­тив ядер­ной смерти», кото­рый осно­ван мест­ным отде­ле­нием Социалистического союза немец­ких сту­ден­тов (ССНС), сту­ден­че­ской орга­ни­за­ции Социал-​демократической пар­тии Германии (СДПГ). В сле­ду­ю­щем, 1958 г. Ульрика всту­пает в ряды ССНС, тогда еще — совсем не боль­шой и совсем не зна­ме­ни­той организации.

ССНС был уди­ви­тель­ным сою­зом, сыг­рав­шим огром­ную роль в сту­ден­че­ском, левом и анти­во­ен­ном дви­же­нии в ФРГ. Созданный СДПГ в 1947 г., он со вто­рой поло­вины 50-​х ста­но­вился все ради­каль­нее и ради­каль­нее, отка­зы­ва­ясь сле­до­вать в фар­ва­тере согла­ша­тель­ской поли­тики руко­вод­ства СДПГ, оза­бо­чен­ного, кажется, одним-​единственным вопро­сом: как бы вклю­читься в истеб­лиш­мент. До конца 1959 г., то есть до при­ня­тия СДПГ новой, куда более пра­вой, чем раньше, Годесбергской про­граммы, отно­ше­ния СДПГ со своей непо­кор­ной сту­ден­че­ской орга­ни­за­цией были хотя и не про­стые, но более или менее кор­рект­ные. Но в 1960 г. бун­та­рей из ССНС «взрос­лые» социал-​демократы лишили финан­си­ро­ва­ния, а затем и вовсе отлу­чили от пар­тии. В 1961 г. СДПГ объ­яв­ляет недо­пу­сти­мым одно­вре­мен­ное член­ство в пар­тии и ССНС и создает вза­мен ССНС новый сту­ден­че­ский союз — Социал-​демократический союз сту­ден­тов выс­ших школ ФРГ (СХБ), куда отко­че­вали лояль­ные парт­ру­ко­вод­ству и жад­ные до пар­тий­ных денег кадры (правда, с конца 60-​х и СХБ стал резко леветь; чтобы удер­жать СХБ под кон­тро­лем, СДПГ при­хо­ди­лось даже при­ну­ди­тельно менять руко­вод­ство союза). ССНС ста­но­вится неза­ви­си­мым от социал-​демократов и сразу обра­щает на себя вни­ма­ние про­грамм­ным доку­мен­том «Высшая школа и демо­кра­тия», в кото­ром выбра­сы­вает лозунги «трой­ного пари­тета» (в управ­ле­нии выс­шей шко­лой — то есть рав­но­пра­вия адми­ни­стра­ции, пре­по­да­ва­те­лей и сту­ден­тов) и отмены инсти­тута «настав­ни­че­ства», по сути сред­не­ве­ко­вого и уни­зи­тель­ного для уча­щихся. Эти тре­бо­ва­ния почти сразу под­хва­ты­вают прак­ти­че­ски все сту­ден­че­ские орга­ни­за­ции ФРГ.

С этого пери­ода ССНС ста­но­вится аван­гард­ной орга­ни­за­цией сту­ден­че­ского дви­же­ния страны и основ­ным объ­ек­том травли пра­вых СМИ. Официально состо­ять в ССНС в 60-​е — при­знак нема­лого муже­ства, на это идут только самые отча­ян­ные. Поэтому даже в конце 60-​х — в момент рас­цвета ССНС — фор­маль­ная чис­лен­ность союза не пре­вы­шает 3 тысяч чело­век. Однако в дей­стви­тель­но­сти ССНС в этот период охва­ты­вает своим вли­я­нием тысяч 30.

Именно с 1958 г. начи­на­ется актив­ная дея­тель­ность У. Майнхоф как поли­ти­че­ского бойца, поли­ти­че­ского жур­на­ли­ста, поли­ти­че­ского мыс­ли­теля. Она пишет мно­же­ство ста­тей сразу для мно­гих сту­ден­че­ских газет — ста­тей, посвя­щен­ных про­бле­мам ядер­ного ору­жия вообще и ядер­ного воору­же­ния в част­но­сти, она орга­ни­зует мани­фе­ста­ции за мир, она ини­ци­и­рует сборы под­пи­сей. В этот период Р. Римек еще гор­дится своей подопечной.

И когда 25 марта 1958 г. бун­дес­таг при­ни­мает реше­ние о ядер­ном воору­же­нии ФРГ, Ульрика раз­во­ра­чи­вает беше­ную актив­ность: она ста­но­вится одним из орга­ни­за­то­ров сту­ден­че­ской кам­па­нии про­те­ста, она аги­ти­рует за про­ве­де­ние рефе­рен­дума по ядер­ному воору­же­нию. Она все еще наивно верит в вер­хо­вен­ство закона (в част­но­сти кон­сти­ту­ции), она все еще не пони­мает, что кон­сти­ту­ция — это всего лишь бумага, кото­рую бур­жу­а­зия соблю­дает лишь до того момента, пока это не начи­нает про­ти­во­ре­чить клас­со­вым инте­ре­сам буржуазии.

Усилия Ульрики вроде бы ока­зы­ва­ются не напрас­ными: в мае 1958 г. в 11 гер­ман­ских уни­вер­си­те­тах про­хо­дят мощ­ные демон­стра­ции про­те­ста. Студенты ста­но­вятся при­ме­ром — и круп­ней­шие анти­ядер­ные демон­стра­ции зали­вают улицы одного города ФРГ за дру­гим. Начинается цеп­ная реак­ция в земель­ных пар­ла­мен­тах (ланд­та­гах): на обсуж­де­ние выно­сится вопрос о про­ве­де­нии рефе­рен­дума о ядер­ном воору­же­нии. Гамбург и Бремен уже при­ни­мают реше­ние о про­ве­де­нии таких рефе­рен­ду­мов. Социологические опросы гово­рят: 80 % насе­ле­ния про­тив ядер­ного ору­жия. И тут истеб­лиш­мент наглядно пока­зы­вает Ульрике, как на самом деле выгля­дит «немец­кое демо­кра­ти­че­ское госу­дар­ство»: на про­ве­де­ние рефе­рен­дума накла­ды­ва­ется запрет.

Ульрика не сразу пони­мает смысл про­изо­шед­шего. Еще неко­то­рое время она будет — вме­сте с това­ри­щами — про­дол­жать борьбу про­тив ядер­ного воору­же­ния, отка­зы­ва­ясь при­зна­вать, что граж­дан­ские права, зафик­си­ро­ван­ные в кон­сти­ту­ции — это услов­ность и что бонн­ское госу­дар­ство не соби­ра­ется свою кон­сти­ту­цию соблю­дать. Но зато на пресс-​конференции про­тив­ни­ков ядер­ного ору­жия она позна­ко­мится с Клаусом Райнером Рёлем, изда­те­лем гам­бург­ского жур­нала ССНС «Конкрет». С 1959 г. Ульрика надолго свя­жет свою судьбу с Рёлем и с «Конкретом», в 1960 г. она ста­нет глав­ным редак­то­ром «Конкрета», а 27 декабря 1961 г. вый­дет замуж за Рёля (21 сен­тября 1962 г. у них родится двойня: Беттина и Регина).

Подобно тому, как ССНС был уни­каль­ной орга­ни­за­цией, «Конкрет» был уни­каль­ным изда­нием. Он был осно­ван в 1955 г. Рёлем как мест­ный социал-​демократический сту­ден­че­ский бюл­ле­тень и назы­вался пер­во­на­чально «Заключительные пре­ния» (име­лись в виду заклю­чи­тель­ные пре­ния сто­рон в судеб­ном засе­да­нии). Потом бюл­ле­тень был пере­име­но­ван в «Студенческий курьер», а в октябре 1957 г. пре­об­ра­зо­ван в еже­ме­сяч­ный жур­нал под назва­нием «Конкрет» (строго говоря, «кон­крет» — именно так, со строч­ной буквы, писа­лось везде в жур­нале его назва­ние, в соот­вет­ствии со спе­ци­ально раз­ра­бо­тан­ным лого­ти­пом: для ФРГ образца 1957 г. это был вызы­ва­юще аван­гар­дист­ский ход). «Конкрет» созна­тельно под­чер­ки­вает свой бун­тар­ский имидж: огром­ный фор­мат, демон­стра­тивно гру­бая бумага, «ненор­маль­ные» шрифты. Удивительно, что социал-​демократическая бюро­кра­тия так долго — до 1959 г. — тер­пела эти «худо­же­ства».

Впрочем, в кон­фликт с руко­вод­ством СДПГ «Конкрет» всту­пил раньше, чем ССНС: на кон­грессе сту­ден­тов про­тив ядер­ного ору­жия, про­хо­див­шем в январе 1959 г. в Западном Берлине, группа «Конкрета», фор­мально пред­став­ляв­шая ССНС, схлест­ну­лась с офи­ци­аль­ными пред­ста­ви­те­лями СДПГ. И не только схлест­ну­лась, но и побе­дила: не в послед­нюю оче­редь под воз­дей­ствием ярост­ных выступ­ле­ний У.Майнхоф в ито­го­вую резо­лю­цию кон­гресса были вклю­чены пункты с тре­бо­ва­нием пере­го­во­ров с ГДР и с осуж­де­нием анти­ком­му­низма эры Аденауэра. В ответ СДПГ исклю­чает сотруд­ни­ков «Конкрета» из ССНС.

«Конкрет» теряет финан­со­вую под­держку СДПГ, ухо­дит в «сво­бод­ное пла­ва­ние» — и рас­цве­тает. Именно в этот период, при редак­тор­стве Майнхоф, жур­нал пре­вра­ща­ется в неви­дан­ное до того в ФРГ куль­тур­ное явле­ние. Его тираж вырас­тает до 200 тысяч экзем­пля­ров (что кажется про­сто неве­ро­ят­ным для лево­ра­ди­каль­ного изда­ния), жур­нал бук­вально рас­хва­ты­ва­ется сту­ден­тами. СДПГ полу­чает опас­ного кри­тика слева — и не в послед­нюю оче­редь из-​за «кон­кре­тов­ской» про­па­ганды ССНС левеет до такой сте­пени, что 20 июня 1960 г. СДПГ ока­зы­ва­ется вынуж­дена пре­рвать с ним все отношения.

«Конкрет» под руко­вод­ством У.Майнхоф ни в коем слу­чае не был чисто сту­ден­че­ским изда­нием. Это был пол­но­вес­ный жур­нал, на стра­ни­цах кото­рого яркие и талант­ли­вые пуб­ли­ци­сты — такие, каких не было у офи­ци­аль­ной прессы — обсуж­дали самые акту­аль­ные и живо­тре­пе­щу­щие вопросы совре­мен­но­сти, начи­ная с про­блем НТР и сокры­тия бонн­ским бюро­кра­ти­че­ским аппа­ра­том сво­его нацист­ского про­шлого и кон­чая «сек­су­аль­ной рево­лю­цией» и голо­дом в «тре­тьем мире». Клаус Райнер Рёль наряду с Петером Рюмкопфом печа­тали в жур­нале ста­тьи о новей­ших дости­же­ниях миро­вой кри­ти­че­ской мысли — а на сосед­них поло­сах пуб­ли­ко­ва­лась проза Ханса Хенни Яанса и изде­ва­тель­ская «Скотобойня лирики» Лесли Майера, зна­ме­ни­тые Арно Шмидт и Роберт Юнгк печа­та­лись вме­сте с никому тогда не извест­ным репор­те­ром Гюнтером Вальрафом, буду­щей звез­дой запад­но­гер­ман­ской жур­на­ли­стики. Убойная лите­ра­тур­ная кри­тика Йоханнеса Фонтара (никто тогда не знал, что это — псев­до­ним того же Рюмкопфа) сосед­ство­вала с сар­ка­сти­че­скими анти­кле­ри­каль­ными пам­фле­тами Карлхайнца Дешнера. Придет время — и на стра­ни­цах «Конкрета» будут напе­ча­таны «чер­ная пан­тера» Рэп Браун и париж­ский бун­тарь Даниель Кон-Бендит.

Позже бур­жу­аз­ные жур­на­ли­сты, стре­мясь как-​то объ­яс­нить неве­ро­ят­ный успех «Конкрета», изоб­ре­тут вер­сию о «восточ­но­бер­лин­ских день­гах». Однако после гибели ГДР в архи­вах «штази» ника­ких доку­мен­тов о финан­со­вой под­держке «Конкрета» не нашли. Наоборот, нашли доку­менты, в кото­рых выра­жа­лась обес­по­ко­ен­ность ростом вли­я­ния «экс­тре­мист­ского левац­кого жур­нала», кри­ти­ко­вав­шего «совет­ский опыт» и «пра­виль­ную» Германскую ком­пар­тию — и содер­жа­лась реко­мен­да­ция начать кам­па­нию про­тив «Конкрета» и наве­сить на него ярлык «анар­хизма».

Самая пер­вая ста­тья Майнхоф в «Конкрете», появив­ша­яся в апреле 1959 г., назы­ва­лась «Мир тво­рит исто­рию». Уже в этой ста­тье Ульрика обра­ти­лась — хотя и вскользь — к теме, кото­рую потом раз­ра­ба­ты­вала более подробно и пло­до­творно: теме невы­но­си­мой затх­ло­сти, чудо­вищ­ной про­вин­ци­аль­но­сти, край­ней мещан­ской огра­ни­чен­но­сти духов­ной атмо­сферы аде­нау­э­ров­ской Западной Германии. Советский Союз запу­стил на Луну ракету — и оста­вил там вым­пел, пер­вый зем­ной арте­факт, Хрущев поехал в США, где пред­ло­жил про­грамму все­об­щего ядер­ного разору­же­ния, Великобритания выдви­нула трех­этап­ный план по разору­же­нию, мир устал от «холод­ной войны» и хочет с ней покон­чить, писала Ульрика, а поли­тики в Бонне все сидят в своем при­рейн­ском болоте и испу­ганно ква­кают: ах, как бы они там не дого­во­ри­лись о разору­же­нии, как бы через нашу голову не при­знали эту ужас­ную ГДР…

Майнхоф ста­но­вится не только редак­то­ром, но и колум­ни­стом «Конкрета». Практически каж­дый номер будет впредь откры­ваться ее колон­кой. Вместе со сво­ими това­ри­щами по редак­ции Ульрика воз­ро­дит в ФРГ то, что в убо­гой мещан­ской «Аденауэрляндии» каза­лось давно забы­тым и неосу­ще­стви­мым: бое­вую, острую, насту­па­тель­ную бле­стя­щую левую жур­на­ли­стику вре­мен Веймарской рес­пуб­лики. Ульрика и ее това­рищи, назвав вещи сво­ими име­нами и отка­зав­шись играть по хан­же­ским бонн­ским пра­ви­лам (с кото­рыми согла­си­лась и СДПГ), в тече­ние пер­вой поло­вины 60-​х гг. просто-​напросто изме­нили интел­лек­ту­аль­ный ланд­шафт ФРГ, пре­вра­тили огром­ную массу высо­ко­опла­чи­ва­е­мых офи­ци­аль­ных жур­на­ли­стов и титу­ло­ван­ных ака­де­ми­че­ских экс­пер­тов в никому не нуж­ный, никем не чита­е­мый и ни на что не вли­я­ю­щий хлам. «Серьезная» бур­жу­аз­ная пресса и «серьез­ная» ака­де­ми­че­ская наука со всеми сво­ими день­гами, тира­жами и тех­ни­че­скими воз­мож­но­стями про­иг­рали битву за умы моло­дежи весе­лому и бое­вому, можно ска­зать, сам­из­дат­скому лево­ра­ди­каль­ному жур­налу. Тогда истеб­лиш­мент сде­лал ставку на буль­вар­ную прессу, на кон­церн Шпрингера. И вот тут-​то ока­за­лось, что это такой враг, кото­рого «Конкрету» не одолеть…

Первая поло­вина 60-​х — это годы, когда извест­ность Ульрики Майнхоф стре­ми­тельно росла. Одна ста­тья выхо­дит за дру­гой, ради­каль­ность пози­ции, мет­кость уда­ров и отто­чен­ность аргу­мен­та­ции застав­ляют «боль­шие СМИ» и гос­ап­па­рат огры­заться, масло в костер славы Ульрики под­ли­вает зна­ме­ни­тый бавар­ский реван­шист, лидер Христианско-​социального союза (ХСС) и в тот момент министр обо­роны ФРГ Франц-​Йозеф Штраус, кото­рый подает на Майнхоф в суд. Ульрике без конца начи­нают зака­зы­вать ком­мен­та­рии и при­гла­шать на TV. В одних пере­да­чах — у кон­сер­ва­то­ров — ее рас­смат­ри­вают как «обе­зьянку из поли­ти­че­ского зве­ринца»: дескать, сей­час мы вам пока­жем чудо — мало того что жен­щина, но еще и поли­ти­че­ская жур­на­листка, да еще и ради­калка. В дру­гие пере­дачи — более либе­раль­ные — Ульрику при­гла­шают как яркого пред­ста­ви­теля «аль­тер­на­тив­ной точки зре­ния» и чтобы под­нять рей­тинг пере­дачи у моло­дежи — уже известно: раз участ­вует Майнхоф, моло­дежь будет смот­реть. Ульрика при­об­ре­тает славу «самого бле­стя­щего пера Западной Германии», на нее начи­нают сыпаться огром­ные гоно­рары. Похоже, ее пыта­ются при­учить к такому образу жизни — и при­ру­чить. С дру­гими это, может быть, и полу­чи­лось бы. С ней — нет.

Непонятно, как она все успе­вает. Помимо редак­тор­ской дея­тель­но­сти и напи­са­ния ста­тей она тра­тит много сил на анти­ядер­ное дви­же­ние, а затем и на борьбу про­тив попы­ток пра­ви­тель­ства про­та­щить чрез­вы­чай­ное зако­но­да­тель­ство. Затем доба­вятся: кам­па­ния соли­дар­но­сти с Вьетнамом, уча­стие в раз­об­ла­че­нии нацист­ского про­шлого вид­ных пра­ви­тель­ствен­ных чинов­ни­ков, хож­де­ния по судам, помощь груп­пам, защи­ща­ю­щим права жен­щин, ино­стран­ных рабо­чих, матерей-​одиночек, без­дом­ных детей…

В сере­дине 60-​х гг. пози­ция Ульрики Майнхоф ста­но­вится все более и более ради­каль­ной. Иллюзии рас­се­и­ва­ются — и не у нее одной. Но Ульрика часто идет на шаг впе­реди осталь­ных ради­ка­ли­зу­ю­щихся левых. Она начи­нала писать в стране, где власть просто-​напросто игно­ри­ро­вала мне­ние оппо­зи­ции, не всту­пала с ней в дис­кус­сии. У. Майнхоф счи­тала, что во имя сохра­не­ния «демо­кра­ти­че­ских кон­сти­ту­ци­он­ных прин­ци­пов» нужно заста­вить власть наконец-​то при­знать, что оппо­зи­ция суще­ствует, что с мне­нием оппо­зи­ции надо счи­таться или как мини­мум поле­ми­зи­ро­вать. И власть заме­тила оппо­зи­цию — но вме­сто поле­мики обра­ти­лась к кле­вете. Ульрика хотела, чтобы оппо­зи­цию услы­шали — оппо­зи­цию услы­шали и натра­вили на нее «жел­тую» прессу Шпригнера. Раньше демон­стран­тов игно­ри­ро­вали — теперь пере­стали игно­ри­ро­вать: стали бить.

У. Майнхоф пола­гала, что доста­точно обра­титься к разуму граж­дан и доне­сти до них прав­ди­вую инфор­ма­цию, чтобы граж­дане «просну­лись» и начали себя вести как граж­дане. Она оши­ба­лась. Прозрение при­хо­дит с прак­ти­кой. А прак­тика пока­зала, что насе­ле­ние ФРГ состо­яло в основ­ном не из граж­дан, а из жите­лей (обы­ва­те­лей) — и про­валы СДПГ на после­во­ен­ных выбо­рах не были слу­чай­но­стью; бун­дес­бюр­гер создан годами нацизма и никуда не исчез, бес­смыс­ленно апел­ли­ро­вать к его разуму, сове­сти, граж­дан­скому чув­ству: чув­ства у него живот­ные, вме­сто разума — common sense, совесть он утра­тил при Гитлере. Шпрингеровская пресса зом­би­рует бун­дес­бюр­гера — а он и сам рад зом­би­ро­ва­нию. Истеблишмент убеж­ден, что законы писаны не для него и, если надо, меняет их как хочет; право на наси­лие есть только у госу­дар­ства и пра­вя­щих клас­сов — и, есте­ственно, они не согласны с тем, что у рядо­вых граж­дан есть право на сопро­тив­ле­ние. В тече­ние 1967—1968 гг. Майнхоф (и не одна она, и ино­гда позже, чем дру­гие) пони­мает, что пра­вила игры под назва­нием «бур­жу­аз­ная пред­ста­ви­тель­ная демо­кра­тия» не преду­смат­ри­вают воз­мож­но­сти выиг­рыша для насто­я­щей оппо­зи­ции. Либо надо пере­стать быть под­лин­ной оппо­зи­цией, а стать «оппо­зи­цией ее вели­че­ства» (как это сде­лала СДПГ, всту­пив в коа­ли­цию со своим закля­тым вра­гом ХДС/ХСС), либо надо сми­риться с ролью веч­ного неудачника-​маргинала, либо надо пере­стать играть по пра­ви­лам Системы.

Ульрика выби­рает послед­нее. У Рёля не хва­тает сме­ло­сти на такой же выбор, они рас­ста­ются. Весной 1968 г. Майнхоф пере­ез­жает из Гамбурга в Западный Берлин, начи­нает помимо жур­на­ли­стики пре­по­да­вать в Институте пуб­ли­ци­стики Свободного уни­вер­си­тета, пишет теле­ви­зи­он­ную пьесу «Бамбула» для канала SWF.

Она уже готова к тому, что — несмотря ни на какие про­те­сты — бун­дес­таг при­мет чрез­вы­чай­ное зако­но­да­тель­ство (что и слу­чится 30 мая 1968 г.), к тому, что после этого создан­ная — в том числе и ее уси­ли­ями — вне­пар­ла­мент­ская оппо­зи­ция должна будет либо ради­ка­ли­зо­ваться, либо рас­пасться. В воз­буж­ден­ной, нерв­ной атмо­сфере «моло­деж­ной рево­лю­ции» 1968 г., атмо­сфере бес­ко­неч­ных митин­гов, демон­стра­ций, заба­сто­вок, дис­кус­сий Майнхоф — одна из немно­гих — пони­мает, что после весенне-​летнего рево­лю­ци­он­ного пика про­тив­ник пере­хва­ты­вает ини­ци­а­тиву: вос­ста­ния в негри­тян­ских гетто в США жестоко подав­лены; поли­ция звер­ствует в Чикаго и по всей Америке; «Красный май» так и не при­вел к рево­лю­ции во Франции; вне­пар­ла­мент­ская оппо­зи­ция в ФРГ рас­те­ряна и демо­ра­ли­зо­вана; аме­ри­канцы смогли удер­жать в своих руках Сайгон; сту­ден­че­ские выступ­ле­ния в Испании подав­лены, а в Мексике — про­сто рас­стре­ляны; «сту­ден­че­ская рево­лю­ция» в Бельгии успешно кана­ли­зо­вана вла­стью в рефор­ма­тор­ское русло — в созда­ние бута­фор­ских «сво­бод­ных собра­ний»; «Пражская весна» раз­дав­лена гусе­ни­цами совет­ских тан­ков*; сту­ден­че­ские выступ­ле­ния в Польше повлекли за собой пра­ви­тель­ствен­ную кам­па­нию анти­се­ми­тизма… Надо было торо­питься — и она торо­пится: пишет много, нервно и жёстко, гото­вясь к раз­рыву с «Конкретом» (что и слу­чится в апреле 1969 г.), торо­пится поско­рее закон­чить съёмки «Бамбулы» (фильм завер­шён в фев­рале 1970 г.).

Жизнь легенды: легенда

14 марта 1970 г. начи­на­ется послед­ний — геро­и­че­ский — период жизни Ульрики Марии Майнхоф. В этот день в Западном Берлине она про­во­дит воору­жён­ное осво­бож­де­ние из-​под стражи Андреаса Баадера, осуж­дён­ного за 3 года за под­жог уни­вер­мага во Франкфурте-​на-​Майне. С этого момента У. Майнхоф ухо­дит в под­по­лье и ста­но­вится одним из руко­во­ди­те­лей РАФ.

Ей при­дётся научиться жить в посто­ян­ном напря­же­нии — в ожи­да­нии про­вала, научиться менять внеш­ность, делать бомбы, под­польно печа­тать ком­мю­нике и листовки, посто­янно менять кон­спи­ра­тив­ные квар­тиры, уго­нять авто­мо­били, гра­бить банки, тре­ни­ро­вать память (чтобы дер­жать в голове явки, пароли, теле­фоны), спо­рить шёпо­том. У. Майнхоф ста­но­вится основ­ным тео­ре­ти­ком РАФ (но тек­сты этого пери­ода — за пре­де­лами издан­ного «Гилеей» сборника).

Следующие два года — вплоть до 15 июня 1972 г. — У. Майнхоф непо­сред­ственно руко­во­дит РАФ. У РАФ было кол­лек­тив­ное руко­вод­ство — в соот­вет­ствии с уста­нов­кой на «антиав­то­ри­та­ризм» обя­зан­но­сти рас­пре­де­ля­лись по прин­ципу «кто что умеет и может», но в реаль­но­сти руко­во­ди­те­лями были самые актив­ные, самые умные и те, кто поль­зо­вался наи­боль­шим мораль­ным авто­ри­те­том в орга­ни­за­ции. Таких в «пер­вом поко­ле­нии» РАФ было шестеро: Ульрика Майнхоф, Андреас Баадер, Гудрун Энслин, Ян-​Карл Распе, Хольгер Майнс и Хорст Малер. Немецкая буль­вар­ная пресса, выпол­няя соци­аль­ный заказ по дис­кре­ди­та­ции город­ских пар­ти­зан, будет упорно име­но­вать РАФ «бан­дой Баадера — Майнхоф». Революционно настро­ен­ная моло­дёжь, впро­чем, быстро «переок­ку­пи­рует» ярлык, рас­шиф­ро­вав авто­мо­биль­ную марку «BMW» как «Baader—Meinhof Wagen» (то есть «авто­мо­биль Баадера—Майнхоф»: такое безум­ное коли­че­ство «BMW» было угнано рафов­цами для своих акций).

Для кро­шеч­ной орга­ни­за­ции, какой была РАФ «пер­вого поко­ле­ния», без дол­гой спе­ци­аль­ной под­го­товки (крат­ко­вре­мен­ное пре­бы­ва­ние в лагере ФАТХ в Иордании в 1970 г. такой не назо­вешь, да и учили там зача­стую не тому, чему нужно — напри­мер, стре­лять из гау­бицы), без мас­со­вой базы, без мно­го­лет­ней тра­ди­ции пар­ти­зан­ской борьбы, без финан­со­вой, воен­ной и тех­ни­че­ской помощи извне, эти люди смогли сде­лать пора­зи­тельно много. Позже, на зна­ме­ни­том Штамхаймском про­цессе «пер­вому поко­ле­нию» лиде­ров РАФ будут предъ­яв­лены обви­не­ния в орга­ни­за­ции свыше 800 тер­ак­тов, направ­лен­ных про­тив объ­ек­тов НАТО и бун­дес­вера, кара­тель­ных орга­нов и учре­жде­ний госвла­сти, поли­цей­ских, судеб­ных и пра­ви­тель­ствен­ных чинов­ни­ков, а также кон­церна Шпрингера; в экс­про­при­а­ции 3 мил­ли­о­нов марок; в 5 убий­ствах и 55 поку­ше­ниях на убийство.

РАФ ста­вила перед собой две задачи. Первая: помочь пар­ти­зан­ским анти­им­пе­ри­а­ли­сти­че­ским дви­же­ниям в стра­нах «тре­тьего мира» не сло­вами, а делами — открыть «вто­рой фронт» в мет­ро­по­лиях, раз­вер­нув в них пусть огра­ни­чен­ную, но насто­я­щую гери­лью, оття­нуть на себя мате­ри­аль­ные и воен­ные силы импе­ри­а­лизма. Вторая задача (под­чи­нён­ная пер­вой): заста­вить капи­та­лизм про­явить свою истин­ную, фашист­скую, сущ­ность, рас­крыть обще­ству глаза на анти­гу­ман­ный, тота­ли­тар­ный харак­тер капи­та­лизма, «выма­нить фашизм наружу». Поэтому самая мощ­ная бое­вая кам­па­ния «пер­вого поко­ле­ния» РАФ («май­ское наступ­ле­ние» 1972 г.) была орга­ни­зо­вана в ответ на бом­бар­ди­ровки и мини­ро­ва­ние пор­тов Северного Вьетнама ВВС США.

«Майское наступ­ле­ние» про­из­вело столь непри­ят­ное впе­чат­ле­ние на США, НАТО и истеб­лиш­мент ФРГ, что атлан­ти­че­ские струк­туры и Бонн выде­лили 30 мил­ли­о­нов марок на борьбу с РАФ. На поиски город­ских пар­ти­зан были бро­шены все налич­ные силы кара­тель­ного аппа­рата, власть срочно моби­ли­зо­вала на поиски рафов­цев 150 тысяч сек­рет­ных аген­тов (то есть сту­ка­чей). 31 мая 1972 г. по доно­сам дру­зей, зна­ко­мых, сослу­жив­цев, род­ствен­ни­ков (в том числе супру­гов, бра­тьев, детей и роди­те­лей!) в ФРГ по подо­зре­нию в при­част­но­сти к РАФ было задер­жано свыше 300 чело­век (никто из задер­жан­ных не имел отно­ше­ния к под­по­лью и всех отпу­стили, но несколько чело­век испы­тали такой шок, что попали в боль­ницу, двое из них умерли от инфарк­тов). 1 июня про­ва­ли­лась явка РАФ, Баадер, Распе и Майнс были аре­сто­ваны. До Майнхоф оче­редь дой­дет 15 июня. Она будет аре­сто­вана в Лангенхагене (при­го­род Ганновера) на квар­тире Фрица Родевальда, пред­се­да­теля мест­ного Союза учи­те­лей и школь­ного друга Ульрики.

Майнхоф поме­стят в тюрьму «Кёльн — Оссендорф», спе­ци­ально выде­лен­ную для содер­жа­ния город­ских пар­ти­зан. Там на аре­сто­ван­ных будет опро­бо­вана система «мёрт­вых кори­до­ров» («Toten Trakt»): система тоталь­ной изо­ля­ции, кото­рая, по замыслу её созда­те­лей, должна вызвать у заклю­чён­ного сен­сор­ный голод, сен­сор­ную депри­ва­цию — и сло­мить его волю, то есть либо заста­вить сотруд­ни­чать со след­ствием, либо све­сти с ума. Позже чле­нов РАФ соби­рают в новом зда­нии тюрьмы «Штамхайм», спе­ци­ально для них постро­ен­ном (денег-​то, денег сколько на это убу­хали!). В «Штамхайме» система «мёрт­вых кори­до­ров» дове­дена до совер­шен­ства, а сама тюрьма воз­ве­дена с таким рас­чё­том, чтобы выдер­жать штурм авиа­де­сант­ного полка, под­дер­жан­ного артил­ле­рией (это уже паранойя!).

В декабре 1972 г. полит­за­клю­чён­ные (ещё не все) начи­нают голо­довку про­те­ста, тре­буя осво­бо­дить Ульрику из «мёрт­вых кори­до­ров». В январе им ста­но­вится известно, что в «мёрт­вых кори­до­рах» содер­жится ещё одна пар­ти­занка, Астрид Проль, и что её здо­ро­вье подо­рвано даже больше, чем у Майнхоф. К голо­довке при­со­еди­ня­ются все полит­за­клю­чён­ные — члены РАФ. Власти лишают их воды, голо­довка ста­но­вится сухой. Возникает угроза, что мно­гие умрут, так и не дожив до суда — то есть фор­мально ещё не при­знан­ные винов­ными! Власти отсту­пают. Майнхоф пере­во­дят из системы «мёрт­вых кори­до­ров» в обыч­ную оди­ночку, Астрид, нахо­див­шу­юся при смерти, со страху осво­бож­дают вообще.

8 мая 1973 г. полит­за­клю­чён­ные начи­нают вто­рую все­об­щую голо­довку, тре­буя смяг­че­ния усло­вий содер­жа­ния. Власти вновь лишают голо­да­ю­щих воды, голо­довка вновь ста­но­вится сухой. Она длится до 29 июня, когда вла­сти вновь отступают.

10 сен­тября 1974 г. в Западном Берлине начался про­цесс над Ульрикой Майнхоф, Хольгером Майнсом и их това­ри­щами по обви­не­нию в осво­бож­де­нии из-​под стражи Баадера в 1970 г. Майнхоф пыта­ется исполь­зо­вать судеб­ную три­буну для рево­лю­ци­он­ной аги­та­ции — и тогда под­су­ди­мым отка­зы­вают во всех про­цес­су­аль­ных пра­вах, про­цесс дела­ется закры­тым, сви­де­те­лей защиты отка­зы­ва­ются вызы­вать и заслу­ши­вать в суде, под­су­ди­мые и адво­каты пре­вра­ща­ются в наблю­да­те­лей. В ответ 13 сен­тября рафовцы начи­нают голо­довку про­те­ста. Но пред­се­да­тель Верховной судеб­ной палаты Западного Берлина Гюнтер фон Дренкман непре­кло­нен. Он пуб­лично назы­вает под­су­ди­мых «подон­ками» и «беше­ными соба­ками». 9 ноября Х. Майнс уми­рает от исто­ще­ния. Фотография его ске­ле­то­об­раз­ного — как из нацист­ского конц­ла­геря — тела попа­дает в газеты. 10 ноября, мстя за Майнса его убийце, пар­ти­заны из запад­но­бер­лин­ского «Движения 2 июня» каз­нят фон Дренкмана. В атмо­сфере поли­цей­ской исте­рии, мас­со­вых улич­ных бес­по­ряд­ков в день похо­рон Майнса, «диф­фу­зи­ро­ван­ного сопро­тив­ле­ния» (сти­хий­ных напа­де­ний на поли­цей­ские машины и участки по всему Западному Берлину) про­цесс быстро сво­ра­чи­вают. 29 ноября 1974 г. У. Майнхоф полу­чает 8 лет заклю­че­ния. Её вновь ждут «мёрт­вые коридоры».

Тем вре­ме­нем, на 21 мая 1975 г. назна­чено начало «боль­шого про­цесса» над РАФ (Штамхаймского), в числе глав­ных обви­ня­е­мых: Майнхоф, Баадер, Распе, Энслин. В апреле, в отча­ян­ной попытке осво­бо­дить полит­за­клю­чен­ных бойцы «Хольгер Майнс ком­мандо» захва­ты­вают посоль­ство ФРГ в Стокгольме, берут в залож­ники 12 сотруд­ни­ков посоль­ства и тре­буют обме­нять их на 26 плен­ных город­ских пар­ти­зан. Несмотря на воз­ра­же­ния швед­ской сто­роны и самих залож­ни­ков (позже бур­жу­аз­ная про­па­ганда выду­мает псев­до­пси­хо­ана­ли­ти­че­ский «сток­гольм­ский син­дром»; ника­кого «сток­гольм­ского син­дрома» нет, про­сто пар­ти­заны еже­дневно зани­ма­лись среди залож­ни­ков полит­про­све­ще­нием, во-​первых, и объ­яс­няли им, что при штурме могут погиб­нуть все, во-​вторых), Бонн посы­лает спец­под­раз­де­ле­ние на штурм посоль­ства. У пар­ти­зан не хва­тает реши­мо­сти при начале штурма убить залож­ни­ков, как они гро­зи­лись. Итог: посоль­ство отбито, 2 дипло­мата и 1 пар­ти­зан убиты, 30 чело­век ранено, руко­во­ди­тель акции — Зигфрид Хауснер — тяжело ранен и выве­зен в «Штамхайм», где вскоре умирает.

Ободрённые успе­хом, вла­сти ведут себя на суде жёстко (правда, не так жёстко, как фон Дренкман: отве­сти сви­де­те­лей защиты всё-​таки никто не риск­нул). Требование под­су­ди­мых о меди­цин­ском осви­де­тель­ство­ва­нии 6 заклю­чён­ных, нахо­дя­щихся на грани смерти, суд откло­няет. Подсудимые отка­зы­ва­ются сотруд­ни­чать с судом. Их уда­ляют из зала, затем уда­ляют и защит­ни­ков, оста­вив лишь одного. После 85-​го про­те­ста уда­ляют и его. Суд пре­вра­ща­ется в фарс. Юридическая машина отыг­ры­вает назад лишь после смерти под­су­ди­мой Катарины Хаммершмидт: судей пугает судьба фон Дренкмана…

9 мая 1976 г. вла­сти объ­яв­ляют, что под­су­ди­мая Ульрика Мария Майнхоф най­дена пове­шен­ной в своей камере. Официальная вер­сия: само­убий­ство. Некоторое время вла­сти пута­ются в датах: то ли она погибла 8 мая, то ли 9 (это даже в офи­ци­аль­ных доку­мен­тах!). Это при­том, что про­верка камеры Ульрики про­хо­дила каж­дые 15 минут, а обыск — каж­дые 2 часа. Никто так и не объ­яс­нил, каким чудом уда­лось добраться до крюка в потолке четы­рёх­мет­ро­вой высоты (позже, застес­няв­шись, вла­сти меняют вер­сию: теперь Ульрика объ­яв­лена пове­сив­шейся на фор­точке). Причиной само­убий­ства назвали «напря­жён­ные отно­ше­ния» с дру­гими чле­нами РАФ. Но сами рафовцы на суде заявили, что это — ложь. Более того, У. Майнхоф не могла покон­чить с собой именно 8 и 9 мая: эти дни были для рафов­цев празд­нич­ными — 8 мая счи­тался офи­ци­аль­ным днём осво­бож­де­ния ФРГ от нацизма, а 9 мая победу над Гитлером празд­нуют все левые.

Похороны Ульрики Майнхоф состо­я­лись 16 мая в Мариендорфе, в Западном Берлине. Церковь отка­за­лась при­знать её само­убий­цей (есть ещё такой источ­ник инфор­ма­ции: испо­ведь), и Ульрику похо­ро­нили в цер­ков­ной ограде. За гро­бом шли 4 тысячи сту­ден­тов в чёр­ных мас­ках, с красно-​чёрными зна­мё­нами и со сжа­тыми в рот-​фронтовском при­вет­ствии кула­ками. Первым с над­гроб­ной речью высту­пил Клаус Вагенбах, вме­сте с Ульрикой участ­во­вав­ший в осво­бож­де­нии Баадера в 1970 г. Демонстрации памяти Ульрики про­шли в тот день по всей Германии. В Гамбурге, Бремене, Ганновере, Киле, Кёльне, Дортмунде и Любеке они пере­росли в улич­ные бои с поли­цией. В тот же день состо­я­лись демон­стра­ции соли­дар­но­сти в Вене, Инсбруке, Брюсселе, Антверпене, Париже, Гренобле, Лионе, Милане, Турине, Риме, Флоренции, Венеции, Генуе, Берне, Женеве, Гааге, Амстердаме, Лондоне, Барселоне и даже в Белграде. В Испании, Италии и Франции пра­ви­тель­ствен­ные и ком­мер­че­ские пред­ста­ви­тель­ства ФРГ под­верг­лись воору­жён­ным ата­кам. Во Франкфурте была взо­рвана бомба на аме­ри­кан­ской воен­ной базе.

Рената Римек, уже пуб­лично отрёк­ша­яся к тому вре­мени от Ульрики, не только сама не при­шла на похо­роны, но и не пустила на них доче­рей Майнхоф.

Ян-​Карл Распе на суде назвал имя орга­ни­за­тора убий­ства Майнхоф: гене­раль­ный про­ку­рор ФРГ Зигфрид Бубак. 7 апреля 1977 г. З. Бубак будет каз­нён город­скими партизанами.

Так кон­чи­лась зем­ная жизнь Ульрики Марии Майнхоф. Осталась легенда.

Мещанское болото коричневого цвета

Сегодня не так легко пред­ста­вить себе, в каких усло­виях жила, писала и боро­лась моло­дая У. Майнхоф — за послед­ние пол­века ФРГ, конечно, изме­ни­лась (во вся­ком слу­чае, внешне). Особенно это трудно сде­лать тем нашим чита­те­лям, кто смог побы­вать в ФРГ в 90-​е и позже и не имел такой воз­мож­но­сти в 50-​х, то есть не может срав­ни­вать. К тому же, и наши оте­че­ствен­ные про­фес­сора и про­чие ака­де­ми­че­ские «учё­ные» вот уже больше 10 лет выстав­ляют ФРГ в каче­стве образца: там, дескать, не только осу­ще­ствили «эко­но­ми­че­ское чудо», но и быстро и успешно пре­одо­лели фашизм, дена­ци­фи­ци­ро­вали страну, пока­я­лись, осу­дили про­шлое, нака­зали пре­ступ­ни­ков и вообще стали при­ме­ром демо­кра­тии и высо­кой куль­туры. Наши про­фес­сора и ака­де­ми­че­ские «учё­ные» давно известны своей про­даж­но­стью: при совет­ской вла­сти лизали зад­ницу совет­ской вла­сти, при анти­со­вет­ской тут же при­ня­лись лизать зад­ницу анти­со­вет­ской. Как же этим про­сти­тут­кам не сочи­нять сказки об «образ­цо­вой» ФРГ? Ведь за это деньги пла­тят: Фонд Аденауэра, Фонд Эберта, Фонд Наумана… В этом, соб­ственно, и состоит раз­ница между совет­скими про­фес­со­рами и такими, как У. Майнхоф: об Ульрике будут писать книги, сни­мать фильмы, напи­сан­ное ею будут пере­во­дить, изда­вать и пере­из­да­вать, при­дёт время — и в осво­бож­дён­ной от вла­сти капи­тала Германии ей поста­вят памят­ники; а про­даж­ные про­фес­сора ничего, кроме пре­зре­ния, вызвать не могут, никто о них книг не напи­шет и филь­мов не сни­мет, памят­ни­ков им не поста­вит, а где их могилы, забу­дут уже их внуки — и уж тем более не может быть такого, чтобы их похо­роны пре­вра­ти­лись в мани­фе­ста­ции соли­дар­но­сти и улич­ные бои. Жили шлю­хами — шлю­хами умрут.

В реаль­но­сти всё было совсем не так, как рас­ска­зы­вают теперь наши про­фес­сора (пол­но­стью опро­вер­гая самих себя совет­ского пери­ода). Послевоенная ФРГ — страна с почти пого­лов­ным нацист­ским про­шлым, с сорван­ной дена­ци­фи­ка­цией, с поли­ти­че­ским, воен­ным и бизнес-​руководством, пере­сев­шим в свои высо­кие кресла непо­сред­ственно из ана­ло­гич­ных нацист­ских, конечно, не могла быть ника­ким «образ­цом» ника­кой «демо­кра­тии». Послевоенное запад­но­гер­ман­ское обще­ство — обще­ство более чем кон­сер­ва­тивно настро­ен­ных мещан (бун­дес­бюр­ге­ров) — было про­дук­том нацист­ского режима, кото­рый истре­бил оппо­зи­цию и «про­мыл мозги» остав­шимся, выдрес­си­ро­вал их.

Восстановленная на аме­ри­кан­ские деньги по «плану Маршалла», всё более погру­жа­ю­ща­яся в омут потре­би­тель­ства, в боль­шей или мень­шей сте­пени про­фа­шист­ски настро­ен­ная, нена­ви­дя­щая всё, что отли­ча­ется от «пред­пи­сан­ного стан­дарта», мещан­ская ФРГ эпохи Аденауэра была местом, где дей­ство­вали хан­же­ские пра­вила, пред­пи­сы­вав­шие на людях осуж­дать Гитлера, а дома, за обе­ден­ным сто­лом вос­хва­лять его. Впрочем, Гитлера вос­хва­ляли даже и пуб­лично (при усло­вии, что не нака­жут): 40 % насе­ле­ния в социо­ло­ги­че­ских опро­сах 50-​х гг. смело утвер­ждало, что годы нацист­ской дик­та­туры были «луч­шим вре­ме­нем в гер­ман­ской исто­рии»¹ .

Антифашисты в этой стране были изго­ями. При этом они, как пра­вило, не пони­мали, что фор­мально демо­кра­ти­че­ская и анти­фа­шист­ская кон­сти­ту­ция ФРГ (сколько хва­леб­ных строк напи­сала о ней в конце 50-​х — начале 60-​х У. Майнхоф!) не может быть под­спо­рьем в борьбе с фашиз­мом. Им каза­лось, что доста­точно раз­об­ла­чить быв­ших наци­стов у вла­сти — и в первую оче­редь воен­ных пре­ступ­ни­ков — и всё испра­вится. Поэтому они зани­ма­лись такими раз­об­ла­че­ни­ями. И не сразу уви­дели, что чем дальше, тем кар­тина без­ра­дост­нее: к началу 70-​х гг. они собрали дока­за­тель­ства вины 364 тысяч воен­ных пре­ступ­ни­ков (а это была заве­домо незна­чи­тель­ная часть от общего числа!), в то время как перед судом (к 1980 г.) пред­стало лишь 86 498 чело­век, из кото­рых осу­дили лишь 6329, при­чём почти всех — на сим­во­ли­че­ские сроки. Нацистских судей-​палачей вообще не судили нико­гда: ведь они «всего лишь дей­ство­вали в соот­вет­ствии с тогдаш­ними зако­нами»! Даже тех, кого за воен­ные пре­ступ­ле­ния осу­дили в дру­гих стра­нах — в том числе и у союз­ни­ков по НАТО (во Франции, Нидерландах, Дании), — запад­но­гер­ман­ская Фемида укры­вала и защи­щала² .

Офицерский кор­пус ФРГ (и в первую оче­редь выс­шее офи­цер­ство) прак­ти­че­ски сплошь состоял из воен­ных пре­ступ­ни­ков, кото­рые чув­ство­вали себя настолько уве­ренно, что даже создали (ещё до офи­ци­аль­ного про­воз­гла­ше­ния ФРГ, при окку­па­ци­он­ных вла­стях) первую нео­фа­шист­скую орга­ни­за­цию — «Братство» («Брудершафт»), кото­рая поль­зо­ва­лась финан­со­вой под­держ­кой бан­кира Р. Пфердменгеса, близ­кого друга К. Аденауэра³ .

В сен­тябре 1950 г. «Братство» обнаг­лело до такой сте­пени, что офи­ци­ально потре­бо­вало от Аденауэра реми­ли­та­ри­зо­вать ФРГ и «смыть позор Нюрнберга». Среди руко­во­ди­те­лей «Братства» был гене­рал Ганс Шпейдель, кото­рого Аденауэр вскоре назна­чил гене­раль­ным инспек­то­ром бун­дес­вер⁴ . Судя по всему, чле­ном «Братства» был и став­ший в 1966 г. канц­ле­ром К.-Г. Кизингер. Во вся­ком слу­чае, когда в ФРГ в 1950 г. вне­запно объ­явился (и жил под своим соб­ствен­ным име­нем, не скры­ва­ясь!) статс-​секретарь Геббельса и «леги­тим­ный» руко­во­ди­тель несу­ще­ству­ю­щего рейха Вернер Науман, на поклон к нему среди про­чих нацист­ских под­поль­щи­ков являлся и Кизингер⁵ (Науман мог фор­мально пре­тен­до­вать на роль наслед­ника Гитлера: Гитлер назна­чил своим пре­ем­ни­ков Геббельса, а Геббельс перед само­убий­ством — Наумана; Науман в крат­чай­ший срок орга­ни­зо­вал гран­ди­оз­ный заго­вор, в кото­рый вовлёк вер­хушку бун­дес­вера, ХДС и Свободной демо­кра­ти­че­ской пар­тии (СвДПГ); аре­сто­ван­ные англий­скими окку­па­ци­он­ными вла­стями в 1953 г. заго­вор­щики были пере­даны юсти­ции ФРГ, а та их отпу­стила⁶ .).

Хотя уже для Нюрнбергского три­бу­нала был под­го­тов­лен солид­ный спи­сок гер­ман­ских про­мыш­лен­ни­ков и бан­ки­ров — нацист­ских воен­ных пре­ступ­ни­ков, почти все они избе­жали нака­за­ния, а те немно­гие, кто пред­стал перед судом и был осуж­дён, отде­ла­лись сим­во­ли­че­скими сро­ками, да и те вскоре сме­ни­лись поми­ло­ва­нием. Но самое страш­ное было даже не это, а то, что в воен­ных пре­ступ­ле­ниях участ­во­вали не одни руко­во­ди­тели, участ­во­вали мил­ли­оны (и это каса­лось не только вер­махта; на заво­дах Круппа, напри­мер, рядо­вые мастера и инже­неры вели себя с плен­ной «раб­си­лой» как сади­сты и типич­ные воен­ные пре­ступ­ники⁷ ). Такая «без­обид­ная» и «гуман­ная» орга­ни­за­ция, как Красный Крест ФРГ, снаб­жала нацист­ских пре­ступ­ни­ков день­гами и пре­ду­пре­ждала об опас­но­сти тех из них, кого разыс­ки­вали пра­во­охра­ни­тель­ные органы дру­гих стран⁸ . Оказывалось, что кого из высо­ко­по­став­лен­ных лиц ни тронь — за каж­дым чис­лятся воен­ные пре­ступ­ле­ния и пре­ступ­ле­ния про­тив чело­ве­че­ства (кстати, и рас­сле­до­вать это было совсем не без­опасно)⁹ . Даже тот, кто дол­гое время имел репу­та­цию «неза­пят­нан­ного», при бли­жай­шем рас­смот­ре­нии ока­зы­вался наци­стом. Так, тво­рец «немец­кого эко­но­ми­че­ского чуда»¹⁰ .

Людвиг Эрхард, когда коп­нули, ока­зался эко­но­ми­че­ским совет­ни­ком нацист­ского гау­ляй­тера Бюркеля — и сна­чала устра­и­вал «эко­но­ми­че­ское чудо» для фаши­стов, доводя до смерти сотни тысяч заклю­чён­ных конц­ла­ге­рей¹¹ . В конце кон­цов, только в СА и СС, при­знан­ных, по Нюрнбергу, «пре­ступ­ными орга­ни­за­ци­ями», в концу войны состо­яло 4 млн 450 тыс. чело­век¹² ! По под­счё­там зна­ме­ни­того немец­кого экзи­стен­ци­а­ли­ста Карла Ясперса, в после­во­ен­ной ФРГ взрос­лых нем­цев, не запят­нав­ших себя нацист­скими пре­ступ­ле­ни­ями, было не более 500 тысяч — и, разу­ме­ется, их «оттес­нили в сто­рону» и сде­лали «лиш­ними»¹³ .

Власти ФРГ в 1965 г. соби­ра­лись даже — вопреки меж­ду­на­род­ному праву — огра­ни­чить срок дав­но­сти воен­ных пре­ступ­ле­ний 1969 годом. Бундестаг на это не пошёл — и анти­фа­ши­сты ФРГ счи­тали это своей боль­шой побе­дой (лишь У. Майнхоф подо­зре­вала под­вох — и была права: даже ей не было известно, что быв­шие нацист­ские крюч­ко­творы уже раз­де­лили воен­ные пре­ступ­ле­ния на две кате­го­рии: «Totschlag» и «Mord» — и на «Totschlag», куда запи­сали уни­что­же­ние «пар­ти­зан, под­поль­щи­ков, сабо­таж­ни­ков и т. п.» (а под это «и т. п.» можно пове­сти что угодно!), втихую рас­про­стра­нили срок дав­но­сти¹⁴ !).

Стоит ли удив­ляться в таких усло­виях тому, что из 300 дока­зан­ных воен­ных пре­ступ­ни­ков, убив­ших тысячи людей в Освенциме, в 5 про­цес­сах с 1965 по 1974 г. запад­но­гер­ман­ские суды оправ­дали 285, а из остав­шихся 15 лишь 6 были осуж­дены пожиз­ненно, при­чём за исклю­че­нием одного, умер­шего в тюрьме, все они вскоре вышли на сво­боду¹⁵ .

И если бы всё это каса­лось только судей, воен­ных и мини­стров! Нет: левые раз­об­ла­чали и раз­об­ла­чали нацист­ских убийц — а бун­дес­бюр­геры изби­рали и изби­рали раз­об­ла­чён­ных в бун­дес­таг и в ланд­таги. Фашист — это, пере­фра­зи­руя Ленина, озве­рев­ший от ужаса капи­та­лизма мел­кий бур­жуа. Но даже в про­цве­тав­шей ФРГ этот мел­кий бур­жуа (не обя­за­тельно по фор­маль­ному соци­аль­ному ста­тусу, но обя­за­тельно по пси­хо­ло­гии) испы­ты­вал сим­па­тию именно к фаши­стам, а не к анти­фа­ши­стам. Обыватель — авто­ри­тар­ная лич­ность, он не может обхо­диться без авто­ри­тета, твёр­дой вла­сти и ста­биль­но­сти, поэтому в рав­ной сте­пени одни и те же лица были опо­рой Гитлера при нацист­ской дик­та­туре и Аденауэра — Эрхарда — Кизингера — при «пред­ста­ви­тель­ной демо­кра­тии». Всё в точ­но­сти так, как писала Франкфуртская школа¹⁶ .

Добавим к этому, что запад­но­гер­ман­ское госу­дар­ство, только воз­ник­нув, стало одну за дру­гой запре­щать именно анти­фа­шист­ские орга­ни­за­ции: вслед за Объединением лиц, пре­сле­до­вав­шихся при нацизме, были запре­щены Демократический жен­ский союз, Союз сво­бод­ной немец­кой моло­дёжи, Национальный фронт демо­кра­ти­че­ской Германии, Культурбунд, Комитет бор­цов за мир. После запрета КПГ настал черёд её «дочер­них» орга­ни­за­ций (как дей­стви­тельно дочер­них, так и про­воз­гла­шён­ных тако­выми вла­стями). В то же время, запре­тив в начале суще­ство­ва­ния ФРГ Социалистическую пар­тию Германии (прямо про­воз­гла­шав­шую себя пре­ем­ни­ком НСДАП), далее вла­сти стали систе­ма­ти­че­ски отка­зы­вать в тре­бо­ва­ниях запрета нео­фа­шист­ских орга­ни­за­ций: ока­зы­ва­ется, запрет поли­ти­че­ской орга­ни­за­ции — чрез­вы­чай­ная мера и зло­упо­треб­лять ею нельзя.

И всё это — на фоне чудо­вищ­ной духов­ной про­вин­ци­аль­но­сти, затх­ло­сти, тор­же­ству­ю­щего мещан­ского убо­же­ства в куль­туре. Подобно тому, как у нас ста­лин­ский контр­ре­во­лю­ци­он­ный мелкобуржуазно-​бюрократический режим истре­бил почти всё талант­ли­вое** — так, что наши довольно убо­гие в боль­шин­стве своём «шести­де­сят­ники» вос­при­ни­ма­лись на без­ры­бье чуть не гени­ями, — так и в ФРГ 50-​х в куль­тур­ной пустыне чуть ли не гени­ями каза­лись писа­тели «Группы 47». Нелепое пред­став­ле­ние о ФРГ Аденауэра как о стране высо­кой куль­туры скла­ды­ва­лось и в СССР: у нас пере­во­дили и печа­тали — по идео­ло­ги­че­ским сооб­ра­же­ниям — именно про­грес­сив­ных писа­те­лей (из той же «Группы 47», в част­но­сти), одно­вре­менно их вос­хва­ляя, так что у чита­те­лей скла­ды­ва­лось впе­чат­ле­ние, что в ФРГ вся лите­ра­тура — такая. По про­ше­ствии вре­мени мы можем, однако, кон­ста­ти­ро­вать, что талан­тов, рав­ных по мас­штабу бра­тьям Манн или Фейхтвангеру, это поко­ле­ние так и не дало. А кроме того, вовсе не оно опре­де­ляло лицо лите­ра­тур­ного рынка ФРГ — как раз серьёз­ная лите­ра­тура там была лите­ра­ту­рой мар­ги­наль­ной, основ­ную массу состав­ляла чудо­вищно убо­гая, ори­ен­ти­ро­ван­ная на обы­ва­теля и откро­венно кон­сер­ва­тив­ная «мас­со­вая лите­ра­тура» (в ФРГ её стыд­ливо назы­вали «три­ви­аль­ной лите­ра­ту­рой»)¹⁷ .

Не менее без­об­раз­ным было поло­же­ние на TV. Западногерманского кине­ма­то­графа как искус­ства не суще­ство­вало до начала 70-​х. Собственно, пока в 60—70-е в куль­тур­ное про­стран­ство не стало втор­гаться поко­ле­ние бун­та­рей, поко­ле­ние У. Майнхоф, куль­тур­ная ситу­а­ция ФРГ повто­ряла куль­тур­ную ситу­а­цию нацист­ской Германии: очень высо­кое испол­ни­тель­ское искус­ство в обла­сти клас­си­че­ской музыки и опер­ного театра — и удру­ча­ю­щая посред­ствен­ность во всём остальном.

Положение отя­го­ща­лось бег­ством про­грес­сивно настро­ен­ной интел­ли­ген­ции в ГДР. Нам любят рас­ска­зы­вать о том, как бежали из ГДР в ФРГ, но наши про­даж­ные про­па­ган­ди­сты мол­чат, что суще­ство­вал и обрат­ный поток (в начале 50-​х они были срав­ни­мыми, в 60-​е на каж­дые 10 пере­беж­чи­ков из ГДР при­хо­дился 1 из ФРГ) — при­чём в ГДР бежали даже сол­даты бун­дес­вера и погра­нич­ники с ору­жием в руках (из ГДР в ФРГ, разу­ме­ется, тоже). В боль­шин­стве пред­ста­ви­тели левой интел­ли­ген­ции, бежав­шие в ГДР, не смогли себя реа­ли­зо­вать на «новой родине», но и куль­тур­ное про­стран­ство ФРГ тоже их лишилось.

Профессора в уни­вер­си­те­тах — с почти пого­ловно нацист­ским про­шлым — были такими, что лучше бы их не было вовсе (кто учился в СССР в «период застоя», меня пой­мёт). Позже мно­гие титу­ло­ван­ные «учё­ные» воз­му­ща­лись бун­ту­ю­щими сту­ден­тами 60-​х и клей­мили их как «хули­га­нов»: дескать, какое без­об­ра­зие, осви­сты­вали про­фес­со­ров, оскорб­ляли их, не пус­кали на три­буну! А ведь сту­денты вели себя непри­лично уме­ренно: эту ака­де­ми­че­скую фашист­скую сво­лочь надо было не осви­сты­вать, а рас­стре­ли­вать. Известный запад­но­гер­ман­ский исто­рик Эрнст Нольте так был оскорб­лён сво­бо­до­мыс­лием и неува­жи­тель­но­стью сту­ден­тов, что даже утвер­ждал, будто именно на базе «сфор­ми­ро­ван­ного марк­сиз­мом» сту­ден­че­ского дви­же­ния в ФРГ «воз­ни­кает фашизм»¹⁸ ! Это тот самый Нольте, кото­рый в 1986 г. спро­во­ци­рует «спор исто­ри­ков» в попытке (небез­успеш­ной) реа­би­ли­ти­ро­вать нацизм. Теперь, когда книги Нольте изданы по-​русски, каж­дый имеет воз­мож­ность про­чи­тать, каким хоро­шим (пра­во­вым и т. д.) госу­дар­ством была нацист­ская Германия, а также что нацизм был един­ствен­ным спо­со­бом защи­тить запад­ную циви­ли­за­цию от совсем уже ужас­ного, дикого, ази­ат­ского боль­ше­визма (а заодно про­чи­тать и хитро спря­тан­ные в при­ме­ча­ния пас­сажи, оправ­ды­ва­ю­щие «реви­зи­о­ни­стов», отри­ца­ю­щих факт гит­ле­ров­ского гено­цида, и утвер­жда­ю­щие, что в газо­вых каме­рах наци­сты никого не истреб­ляли, а «уни­что­жали пара­зи­тов»)¹⁹ . Так даже сего­дня выгля­дит в ФРГ «респек­та­бель­ная наука». Что уж гово­рить о 50-х!

Бундесбюргер в 50—60-е нена­ви­дел всех, кто напо­ми­нал ему о его фашист­ском про­шлом — тем более, что у бун­дес­бюр­гера теперь было новое люби­мое заня­тие: потре­би­тель­ство²⁰ . Даже в конце 60-​х — начале 70-​х сред­ний бун­дес­бюр­гер не испы­ты­вал ника­кого инте­реса к куль­туре, был занят только своей семьёй и рабо­той и стре­мился к само­изо­ля­ции: ходить в гости было не при­нято, обра­щаться к сосе­дям за помо­щью — тоже. Основное вре­мя­пре­про­вож­де­ние: в моло­до­сти — немного спорта, в зре­лом воз­расте — TV, свой дом, уча­сток, работа и эко­но­мия. Самым попу­ляр­ным напит­ком оста­вался «напи­ток фюрера» — пиво (147 л на чело­века в год, в то время как чая — 32 л, молока — 94), каж­дый 20-​й житель ФРГ был алко­го­ли­ком²¹ .

Десятилетия левые и еврей­ские орга­ни­за­ции вели борьбу за то, чтобы дать Дюссельдорфскому уни­вер­си­тету имя Г. Гейне — без­успешно (понят­ное дело: Гейне — еврей и друг Маркса). Гейне в ФРГ не изда­вали (и не издают) боль­шими тира­жами, так и не вышло в свет пол­ное собра­ние его сочи­не­ний. В доме, где он родился, деся­ти­ле­ти­ями не уда­ва­лось создать музей. «Фонд Гейне» (его лич­ная биб­лио­тека и книги о нём — всего свыше 5 тысяч томов) не мог найти поме­ще­ния. К 175-​летию со дня рож­де­ния Гейне вла­сти Дюссельдорфа были вынуж­дены заку­пить 20 тысяч экзем­пля­ров его книг в ГДР.

Трудно в такой обста­новке не дога­даться рано или поздно, что ты всё ещё живешь в глу­боко фашист­ской стране. Ульрика и её еди­но­мыш­лен­ники в конце кон­цов догадались.

Чрезвычайщина

10 лет жизни отдала Ульрика отча­ян­ной борьбе с чрез­вы­чай­ным зако­но­да­тель­ством. Именно в этой борьбе она поняла, как в дей­стви­тель­но­сти функ­ци­о­ни­рует запад­но­гер­ман­ская «демо­кра­тия», и лиши­лась иллю­зий отно­си­тельно этой «демо­кра­тии».

Власти ФРГ осо­знали, что их зако­но­да­тель­ство «слиш­ком демо­кра­тично», в 1958 г., после мощ­ных демон­стра­ций про­тив­ни­ков ядер­ного воору­же­ния бун­дес­вера, про­шед­ших во всех круп­ных горо­дах (осо­бенно гран­ди­оз­ные демон­стра­ции состо­я­лись в Гамбурге, Дюссельдорфе, Киле, Бремене, Дортмунде). Антиядерное дви­же­ние было бло­ки­ро­вано запре­том на про­ве­де­ние рефе­рен­дума, но в ХДС/ХСС решили, что необ­хо­дим меха­низм, кото­рый может запре­тить и лик­ви­ди­ро­вать вся­кие про­те­сты вообще. Тогдашний министр внут­рен­них дел Г. Шрёдер был прост и откровенен:

«Следует … ругать не Основной закон, а нас самих, если мы не при­мем соот­вет­ству­ю­щие меры… Это пред­по­ла­гает изме­не­ние зако­но­да­тель­ства или допол­не­ние кон­сти­ту­ции»²² .

И пра­ви­тель­ство тут же родило пер­вый зако­но­про­ект о чрез­вы­чай­ном положении.

Антифашисты и левые вздрог­нули: во-​первых, они пом­нили о том, какую роль сыг­рали чрез­вы­чай­ные законы Веймара в уста­нов­ле­нии нацист­ской дик­та­туры, во-​вторых, им каза­лось, что в ФРГ и без того уже много чрез­вы­чай­ных законов.

Чрезвычайное зако­но­да­тель­ство было преду­смот­рено ст. 48 Веймарской кон­сти­ту­ции — и на основе этой ста­тьи были созданы «чрез­вы­чай­ные суды», кото­рые широко исполь­зо­ва­лись про­тив рево­лю­ци­о­не­ров. Например, в Баварии «чрез­вы­чай­ные суды» с 1919 по 1924 г. вынесли 557 смерт­ных при­го­во­ров левым (а всего осу­дили 2209 чело­век)²³ . И при этом Веймарская рес­пуб­лика не захо­тела исполь­зо­вать эти суды про­тив участ­ни­ков Капповского путча и «пив­ного путча» Гитлера!

Статья 48 торила Гитлеру дорогу к вла­сти. На её основе пре­зи­дент неод­но­кратно рас­пус­кал рейхс­таг, если тот не под­дер­жи­вал реак­ци­он­ные дей­ствия пре­зи­дента (18 июня 1930 г. рейхс­таг был рас­пу­щен из-​за того, что не одоб­рил чрез­вы­чай­ный пре­зи­дент­ский указ; 4 июля 1932 г. — чтобы облег­чить изда­ние серии чрез­вы­чай­ных ука­зов; 12 сен­тября 1932 г. — в ответ на тре­бо­ва­ние рейхс­тага отме­нить чрез­вы­чай­ный указ от 4 сен­тября и после того, как рейхс­таг вынес вотум недо­ве­рия пра­ви­тель­ству фон Папена!).

И нача­лось: закон «О защите рес­пуб­лики и уми­ро­тво­ре­нии страны» (март 1930) поз­во­лил запре­тить ряд левых орга­ни­за­ций («Союз крас­ных моря­ков» и др.) вопреки ст. 124 Веймарской кон­сти­ту­ции, а также ввёл такие нигде не разъ­яс­нён­ные поня­тия, как «поно­ше­ние» и «уни­же­ние» госу­дар­ства, что нака­зы­ва­лось в судеб­ном порядке (то есть вво­дился судей­ский про­из­вол). Чрезвычайный закон от 28 марта 1931 г. раз­ре­шил поли­ции запре­щать собра­ния в слу­чае, если есть подо­зре­ния, что эти собра­ния могут нане­сти вред «обще­ствен­ной без­опас­но­сти или порядку» (к наци­стам этот закон, конечно, не при­ме­нялся). Чрезвычайный указ от 3 мая 1932 г. «О роспуске ком­му­ни­сти­че­ских без­бож­ных орга­ни­за­ций» запре­тил дея­тель­ность объ­еди­не­ний ате­и­стов. Закон «Против зло­упо­треб­ле­ния ору­жием» (март 1931 г.) был направ­лен про­тив отря­дов рабо­чей само­обо­роны (по этому закону ору­жием при­зна­вался любой пред­мет — вплоть до пальто — исполь­зо­вав­шийся для само­за­щиты). Указ Гинденбурга — фон Папена от 8 декабря 1931 г. ввёл смерт­ную казнь за убий­ство по поли­ти­че­ским моти­вам поли­цей­ского, воен­но­слу­жа­щего или «содей­ство­вав­шего им лица» (в то время мак­си­маль­ным нака­за­нием за убий­ство было пожиз­нен­ное заклю­че­ние). Естественно, про­тив наци­стов этот закон ни разу при­ме­нён не был.

В 1951 г., в нару­ше­ние ст. 101 Конституции, в ФРГ была создана система поли­ти­че­ских судов (они раз­би­рали дела о «ком­му­ни­сти­че­ской про­па­ганде» и т. п.). Эти суды резко огра­ни­чили права под­су­ди­мых (напри­мер, суды руко­вод­ство­ва­лись апри­ор­ным поло­же­нием, что дей­ствия орга­нов вла­сти ФРГ заве­домо не могут рас­хо­диться с кон­сти­ту­цией, попытка под­су­ди­мого дока­зать, что он осу­ществ­лял свои кон­сти­ту­ци­он­ные права или дей­ство­вал в защиту кон­сти­ту­ции, отвер­га­лись с порога). Политические суды ввели в прак­тику при­ня­тие в каче­стве «сви­де­тель­ских пока­за­ний» дан­ных ано­ним­ных источ­ни­ков (то есть спец­служб и сек­рет­ных аген­тов, не появ­ляв­шихся на засе­да­ниях). Подсудимые не могли (в нару­ше­ние кон­сти­ту­ции и УПК) в откры­том судеб­ном засе­да­нии опро­верг­нуть эти «сви­де­тель­ства», задать вопросы этим «сви­де­те­лям» и т. п²⁴ .

Закон 1953 г. о собра­ниях огра­ни­чил право на собра­ния и мани­фе­ста­ции. Четвёртый закон об изме­не­нии уго­лов­ного права (1957 г.) ввёл уго­лов­ную ответ­ствен­ность за уст­ные или пись­мен­ные выступ­ле­ния про­тив реми­ли­та­ри­за­ции ФРГ. Так что, когда пра­ви­тель­ство решило вве­сти ещё и тоталь­ное, тща­тель­ное раз­ра­бо­тан­ное чрез­вы­чай­ное зако­но­да­тель­ство, мгно­венно обра­зо­ва­лось дви­же­ние протеста.

Борьбу про­тив чрез­вы­чай­ных зако­нов воз­гла­вил Кураториум, в его состав вошли нобе­лев­ский лау­реат Макс Борн, извест­ные учё­ные Вольфганг Абендрот, Фриц Бааде, Юрген Зейферт, Гельмут Риддер, глав­ный редак­тор проф­со­юз­ного изда­ния «Геверкшафтлихте монат­схефте» про­фес­сор Вальтер Фабиан, заме­сти­тель глав­ного редак­тора «Франкфуртер рунд­шау» про­фес­сор Эрвин Шейх. Вокруг борьбы про­тив чрез­вы­чай­ного зако­но­да­тель­ства и стала скла­ды­ваться вне­пар­ла­мент­ская оппо­зи­ция 60-​х: ССНС, Объединение немец­ких проф­со­ю­зов (ОНП), СХБ, «Объединение неза­ви­си­мых соци­а­ли­стов», Социалистический союз, «Рабочее содру­же­ство соци­а­ли­сти­че­ской оппо­зи­ции», «Молодые соци­а­ли­сты», социал-​демократическая моло­дёжь «Соколы», Либеральный сту­ден­че­ский союз Германии, Германский сту­ден­че­ский союз, «Союз нем­цев», «Немецкий союз мира», «Демократическое дей­ствие», «Лига борьбы за права чело­века», «Франкфуртский круг», а затем и анти­во­ен­ные орга­ни­за­ции — «Кампания за разору­же­ние», Кураториум про­тив­ни­ков воен­ной службы, Немецкое обще­ство мира, «Бюро по Вьетнаму», Кампания «Демократия в опас­но­сти»… До 1959 г. (до при­ня­тия Годесбергской про­граммы) СДПГ тоже высту­пала резко про­тив чрез­вы­чай­ного зако­но­да­тель­ства, но затем пре­дала своих союз­ни­ков. Однако ори­ен­ти­ро­вав­ше­еся на СДПГ ОНП (а тогда в ОНП состо­яло 6,5 мил­ли­о­нов) не сме­нило пози­цию несмотря на дав­ле­ние социал-​демократов. Более того, на состо­яв­шемся в 1963 г. Чрезвычайном съезде ОПН в Дюссельдорфе была под­твер­ждена линия на про­ти­во­сто­я­ние чрез­вы­чай­ному законодательству.

Власти ФРГ были сму­щены такой друж­ной реак­цией — и до поры до вре­мени (пока чрез­вы­чай­ное зако­но­да­тель­ство барах­та­лось в бун­дес­таге) пред­по­чи­тали доби­ваться сво­его неза­метно, малыми шагами. Так, допол­не­ние 1960 г. к Закону о воин­ской повин­но­сти предо­ста­вило пра­ви­тель­ству право про­во­дить в мир­ное время (и без одоб­ре­ния пар­ла­мен­том) все­об­щую моби­ли­за­цию. Закон 1961 г. о цен­зуре поч­то­вых отправ­ле­ний лега­ли­зо­вал пер­лю­стра­цию. В стране посте­пенно вос­ста­нав­ли­ва­лось нацист­ское зако­но­да­тель­ство. Первый закон об изме­не­нии уго­лов­ного права вос­ста­но­вил нормы нацист­ского закона от 20 апреля 1934 г. о госу­дар­ствен­ной измене и пося­га­тель­стве на без­опас­ность страны. Четвёртый закон об изме­не­нии уго­лов­ного права повто­рил нормы закона от 20 декабря 1934 г. «О защите госу­дар­ства и пар­тии от пре­да­тель­ских пося­га­тельств»²⁵ .

Политические суды ввели в прак­тику устра­не­ние из дела неугод­ных адво­ка­тов, то есть тех, чьи поли­ти­че­ские взгляды не соот­вет­ство­вали «норме» (такие адво­каты офи­ци­ально про­воз­гла­ша­лись Особым поли­ти­че­ским сена­том Федерального суда «поте­ряв­шими необ­хо­ди­мую неза­ви­си­мость»). Всё это дела­лось в нару­ше­ние и кон­сти­ту­ции, и УПК (поскольку полу­ча­лось, что Особый поли­ти­че­ский сенат берёт на себя функ­цию зако­но­да­теля). Даже тогда, когда адво­ката не отстра­няли, в поли­ти­че­ском суде его огра­ни­чи­вали в пра­вах: не предо­став­ляли всех мате­ри­а­лов дела, не раз­ре­шали копи­ро­вать мате­ри­алы и т. п²⁶ .

Восьмой закон об изме­не­нии уго­лов­ного права (при­нят в 1967 г.) рас­ши­рил поня­тие «измена родине» до «любых дей­ствий, пред­став­ля­ю­щих угрозу для ФРГ». Фактически это озна­чало, что вво­дится судеб­ный про­из­вол: сто­ило судье счесть, что, напри­мер, заба­стовка «пред­став­ляет угрозу для ФРГ» — и заба­стов­щики ста­но­ви­лись «измен­ни­ками родины».

Но после при­ня­тия 30 мая 1968 г. чрез­вы­чай­ного зако­но­да­тель­ства все пло­тины про­рвало. 9 июля был при­нят закон «О тру­до­вой повин­но­сти», кото­рый рас­про­стра­нялся на всех муж­чин в воз­расте от 18 до 65 лет и жен­щин от 18 до 55 лет и преду­смат­ри­вал при­ну­ди­тель­ный труд в слу­чае не только войны, но и «состо­я­ния напря­жён­но­сти» (закон не рас­про­стра­нялся лишь на высо­ко­по­став­лен­ных чинов­ни­ков и судей и на свя­щен­ни­ков еван­ге­ли­че­ской и като­ли­че­ской церк­вей). 24 июля были при­няты сразу 17 попра­вок к кон­сти­ту­ции — чтобы при­ве­сти её в соот­вет­ствие с чрез­вы­чай­ным зако­но­да­тель­ством. В Основной закон, в част­но­сти, был вве­дён раз­дел X-​а, уста­но­вив­ший, что в слу­чае войны, «состо­я­ния обо­роны» и чрез­вы­чай­ного поло­же­ния власть пере­хо­дит от пар­ла­мента к неко­ему «Общему коми­тету» (Gemeinsamen Ausschuß) из 33 чело­век, кото­рый боль­шин­ством голо­сов (то есть всего 17 голо­сами) мог сде­лать что угодно: хоть объ­явить вотум недо­ве­рия канц­леру, хоть пре­вра­тить всю страну в конц­ла­герь. Причём законы, при­ня­тые Общим коми­те­том, дей­ствуют ещё 6 меся­цев после пре­кра­ще­ния «состо­я­ния обо­роны». 13 авгу­ста был при­нят закон «Об огра­ни­че­нии тайны пере­писки, поч­то­вой, теле­граф­ной и теле­фон­ной связи». Наконец, в 1969 г. был воз­рож­дён гит­ле­ров­ский закон от 28 июля 1935 г. о пре­вен­тив­ном аре­сте и реани­ми­ро­ваны конц­ла­геря — в форме «лаге­рей пре­вен­тив­ного заклю­че­ния» (в слу­чае чрез­вы­чай­ного положения).

Так что Ульрика и её това­рищи пони­мали, про­тив чего они боро­лись. Неслучайно митинги и демон­стра­ции про­тив чрез­вы­чай­ного зако­но­да­тель­ства про­дол­жа­лись весь май 1968 г., а в ответ на реше­ние бун­дес­тага вспых­нули сти­хий­ные заба­стовки в Бохуме, Мангейме, Кёльне, Нюрнберге, Дуйсбурге, Мюнхене и дру­гих горо­дах. Социал-​демократическое руко­вод­ство ОПН, однако, гро­зив­шее все­об­щей поли­ти­че­ской стач­кой, свою угрозу не осу­ще­ствило — поскольку это «про­ти­во­ре­чило бы прин­ци­пам пар­ла­мент­ской демо­кра­тии». Последнее и самое мощ­ное ору­жие про­тив­ни­ков чрез­вы­чай­ного зако­но­да­тель­ства так и не было использовано.

Но ещё до этого, сразу после «звёзд­ного марша» вне­пар­ла­мент­ской оппо­зи­ции 11 мая, Ульрика уже осо­знáет, что эта оппо­зи­ция делает не так, и напи­шет: мы были слиш­ком наивны и недо­ста­точно поли­ти­че­ски гра­мотны, мы защи­щали бур­жу­аз­ную кон­сти­ту­цию от бур­жу­а­зии вме­сто того, чтобы бороться с вла­стью бур­жу­а­зии, эта так­тика обре­чена на поражение.

И всё же понятно, про­тив чего и почему они боро­лись: дей­стви­тельно, без чрез­вы­чай­ного зако­но­да­тель­ства не было бы «рас­стрель­ных облав» 70-​х, в кото­рых погибло 140 чело­век (из них лишь 5 или 7 были под­поль­щи­ками); не было бы изме­не­ний УПК 1974 г., запре­тив­ших (в поли­ти­че­ских делах) уча­стие адво­ката в пред­ва­ри­тель­ном след­ствии, в допросе экс­пер­тов и сви­де­те­лей и поста­вив­ших под пря­мой кон­троль поли­цей­ских вла­стей всё обще­ние защит­ника с под­за­щит­ным; не было бы «запре­тов на про­фес­сию», по кото­рым было уво­лено 7 тысяч чело­век и под­верг­нуто уни­зи­тель­ной «про­верке на бла­го­на­дёж­ность» 3 мил­ли­она; не было бы совер­шенно фашист­ской по духу «немец­кой осени» (травли «сим­па­ти­зан­тов» РАФ в 1977 г.); не было бы звер­ского изби­е­ния 70-​тысячной демон­стра­ции про­тив стро­и­тель­ства АЭС в Брокдорфе; не было бы цинич­ного закона 1982 г. в земле Баден-​Вюртемберг, воз­ло­жив­шего на демон­стран­тов воз­ме­ще­ние рас­хо­дов поли­ции на под­дер­жа­ние порядка (и раз­гон, если он слу­чится) во время демонстрации.

И это всё — не «дела давно минув­ших дней». Для нашей страны сей­час эта тема и этот опыт — самые что ни на есть акту­аль­ные. Это ведь у нас при­няли безум­ный закон «О про­ти­во­дей­ствии поли­ти­че­скому экс­тре­мизму» — с такими фор­му­ли­ров­ками, что под них можно под­ве­сти любую обще­ствен­ную и рели­ги­оз­ную орга­ни­за­цию. Это ведь у нас при­нят закон, в соот­вет­ствии с кото­рым подо­зре­ва­е­мого в при­част­но­сти к тер­ро­ризму можно задер­жи­вать на срок до 30 суток (за 30 суток из чело­века, если уме­ючи бить, можно выбить какое угодно при­зна­ние: и что он — Усама бин Ладин, и что он застре­лил пре­зи­дента Кеннеди, и что он про­дал мать-​родину раз­ведке Королевства Лесото, и что он — шпион ковар­ных рако­па­у­ков из туман­но­сти Андромеды). И это у нас вот-​вот при­мут закон, запре­ща­ю­щий про­во­дить митинги и демон­стра­ции в един­ствен­ном месте, где власть на них обра­щает вни­ма­ние: на доро­гах и мостах…

Фашизм начи­на­ется не с под­жога Рейхстага. Фашизм начи­на­ется с такого зако­но­да­тель­ства, кото­рое делает при­вле­ка­тель­ным этот поджог.

Политический мыслитель

Даже в том слу­чае, если бы тек­сты У. Майнхоф имели только исто­ри­че­скую цен­ность, их надо было пуб­ли­ко­вать — чтобы узнать из пер­вых уст правду о ФРГ 50—70-х гг. (а то скоро уси­ли­ями фон­дов Аденауэра и Наумана в нашей стране тогдаш­нюю ФРГ все будут счи­тать «раем на земле»). Но ста­тьи Майнхоф имеют цен­ность и как тек­сты поли­ти­че­ского мыс­ли­теля, поли­ти­че­ского фило­софа, поли­то­лога — при­чём не каби­нет­ного учё­ного, изоб­ре­та­ю­щего не свя­зан­ные с реаль­но­стью схемы, а чело­века, непо­сред­ственно вовле­чён­ного в поли­ти­че­скую борьбу, наблю­дав­шего её изнутри и лично воз­дей­ство­вав­шего на поли­ти­че­ский процесс.

У нас в стране поли­ти­че­ская наука пред­став­лена, увы, двумя кате­го­ри­ями дея­те­лей: одни (в основ­ном, быв­шие пре­по­да­ва­тели «исто­рии КПСС» и «науч­ного ком­му­низма») зани­ма­ются зануд­ным чте­нием зануд­ных лек­ций по темам, в кото­рых ничего не смыс­лят, и пишут ста­тьи, при бли­жай­шем рас­смот­ре­нии ока­зы­ва­ю­щи­еся пло­хим изло­же­нием плохо поня­тых и плохо пере­ва­рен­ных тек­стов (тоже, кстати, пло­хих) запад­ных кол­лег; дру­гие, при­ма­зав­шись к каким-​нибудь фон­дам, зани­ма­ются пре­иму­ще­ственно отсле­жи­ва­нием под­ко­вёр­ной борьбы в Кремле. Достаточно вспом­нить посто­янно мель­ка­ю­щего на TV «поли­то­лога» Сергея Маркова, ранее кор­мив­ше­гося от щед­рот Центра Карнеги, а теперь из выступ­ле­ния в выступ­ле­ние без­удержно вос­хва­ля­ю­щего непре­лож­ную муд­рость президента.

Насколько выше этих «поли­то­ло­гов» У. Майнхоф, не пре­тен­до­вав­шая вроде бы в своих ста­тьях на серьёз­ную тео­ре­ти­че­скую работу, можно пока­зать на несколь­ких примерах.

В ста­тье «Человеческое досто­ин­ство»²⁷ Ульрика кон­ста­ти­рует, вслед за извест­ным австрий­ским футу­ро­ло­гом Р. Юнгком (нашему чита­телю, впро­чем, он больше зна­ком по книге «Ярче тысячи солнц», кото­рая пере­из­да­ва­лась много раз), что демо­кра­тия и ядер­ное ору­жие несов­ме­стимы. Почему? Это понятно: потому что ядер­ным ору­жием рас­по­ря­жа­ется испол­ни­тель­ная власть (в пре­деле — один чело­век), а это ору­жие может уни­что­жить весь мир. Если один чело­век может уни­что­жить весь мир, абсурдно гово­рить о демо­кра­тии (то есть наро­до­прав­стве): один чело­век с ядер­ным ору­жием, конечно же, имеет больше вла­сти, чем целый народ. Но Майнхоф идёт дальше: она делает вывод, что невоз­можно в прин­ципе с момента появ­ле­ния ядер­ного ору­жия соче­та­ние под­лин­ной демо­кра­тии с вой­ной и наси­лием. А если война и наси­лие уже есть, уже заданы, то раз­го­воры о демо­кра­тии пре­вра­ща­ются в дема­го­гию. Хотите демо­кра­тии — уни­чтожьте войну, уни­чтожьте наси­лие. Но агрес­сора можно обуз­дать только силой. Ergo: демо­кра­тия воз­можна лишь тогда, когда не будет войн и наси­лия (то есть, кстати, и госу­дар­ства как легаль­ного инстру­мента наси­лия). А до этого момента, если вы демо­крат — вы должны быть комбатантом.

Вряд ли у кого-​то из наших «поли­то­ло­гов» хва­тит интел­лекта (да и про­сто сме­ло­сти) на такие выводы.

Или ста­тья «Против кого?»²⁸ . Против кого направ­лены гото­вя­щи­еся законы? — спра­ши­вает Ульрика. Наши «поли­то­логи», конечно, исхо­дят из того, что законы «регу­ли­руют жизнь обще­ства» (носят, то есть, функ­ци­о­наль­ный харак­тер или даже аль­тру­и­сти­че­ский). В луч­шем слу­чае, вспом­нив, чему их учили в совет­ских вузах, они ска­жут, что законы выра­жают опре­де­лён­ные соци­аль­ные, иму­ще­ствен­ные, сослов­ные, клас­со­вые инте­ресы. А вот Майнхоф знает, что вся­кий закон направ­лен: обя­за­тельно направ­лен не только на защиту кого-​то (чьих-​то инте­ре­сов), но и про­тив кого-​то (чьих-​то инте­ре­сов). У наших «поли­то­ло­гов» сей­час очень мод­ным ста­но­вится немец Никлас Луман. Функционалист Луман, пишу­щий чудо­вищ­ным по невы­ра­зи­тель­но­сти язы­ком, гово­рит, в сущ­но­сти, что та обще­ствен­ная система хороша, кото­рая исправно функ­ци­о­ни­рует. И всё. А ведь самой исправно функ­ци­о­ни­ро­вав­шей систе­мой была нацист­ская: совет­ские вой­ска уже сто­яли на Одере, союз­ники — на Рейне, а в рейхе про­дол­жал соблю­даться иде­аль­ный поря­док и даже про­дол­жался рост про­мыш­лен­ного про­из­вод­ства! Мерзавец Луман сво­ими постро­е­ни­ями тайно реа­би­ли­ти­рует нацизм (как Э. Нольте — сво­ими), а наши дураки-«политологи» его изу­чают и про­па­ган­ди­руют. А вот Ульрика задаёт «про­стой» вопрос: про­тив кого? Против кого направ­лена пре­красно функ­ци­о­ни­ру­ю­щая система? Всё: с момента, как этот вопрос задан, лума­ни­ан­ству — грош цена.

В ста­тье «Борьба про­тив чрез­вы­чай­ного зако­но­да­тель­ства — клас­со­вая борьба»²⁹ У. Майнхоф по одной-​единственной фразе из газеты рекон­стру­и­рует поли­ти­че­скую систему бур­жу­аз­ной «пред­ста­ви­тель­ной демо­кра­тии»: «избран­ники народа» никак не зави­сят от народа. Тогда почему это — демо­кра­тия? (Отдадим, впро­чем, долж­ное К. Ясперсу — он заме­тил это раньше Майнхоф и даже отве­тил на вопрос: поли­ти­че­ское устрой­ство ФРГ — это не демо­кра­тия, а «оли­гар­хия пар­тий»³⁰ .)

В ста­тье «Ложное созна­ние»³¹ Майнхоф с пре­дель­ной чёт­ко­стью дока­зы­вает: осво­бож­де­ние жен­щины может быть только осво­бож­де­нием её от нерав­но­пра­вия не ген­дер­ного, но соци­аль­ного, клас­со­вого (то есть осво­бож­де­нием вме­сте с муж­чи­ной, вме­сте со всем обще­ством). Просто «рав­но­пра­вие полов» — не более, чем пере­ход из одной кате­го­рии угне­тён­ных в дру­гую. Этот тезис сто раз потом повто­рили запад­но­гер­ман­ские ради­каль­ные феми­нистки (и вообще они рас­та­щили ста­тью на цитаты) — не ссы­ла­ясь при этом на «страш­ную» Ульрику, то есть попро­сту воруя у неё. Но сде­лали это уже в 90-​е гг. А Ульрика напи­сала ста­тью 35 лет назад. Американские же феми­нистки, не зна­ко­мые с твор­че­ским насле­дием Майнхоф, осо­знали её правоту только сей­час, после своей фор­маль­ной «победы»³² .

Точно так же из ста­тьи «Вьетнам и немцы»³³ ста­но­вится ясно, что Майнхоф пони­мала, что «холод­ная война» (пусть на при­мере её «горя­чего фланга» во Вьетнаме) — это миро­вая война, то есть III Мировая война. И пони­мала это за 30 лет до суб­ко­ман­данте Маркоса³⁴ .

И, нако­нец, послед­нее. Деятельность РАФ чаще всего осуж­дают с мораль­ных пози­ций. Хотя давно известно, что именно те, кто любят гово­рить о морали, с мора­лью не в ладах (они, соб­ственно, потому о морали посто­янно и гово­рят). Между тем, мораль и поли­тика никак друг с дру­гом не свя­заны. Это — две совер­шенно раз­ные, не сопря­га­ю­щи­еся сферы чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти, подобно, напри­мер, орга­ни­че­скому син­тезу и сти­хо­сло­же­нию. Конечно, и сти­хо­сло­же­нием, и орга­ни­че­ским син­те­зом может зани­маться (и вполне успешно) один и тот же чело­век, но от этого орга­ни­че­ский син­тез и сти­хо­сло­же­ние не начи­нают вли­ять друг на друга.

Так и поли­тика с мора­лью. Существует, однако, один-​единственный слу­чай, когда поли­тика ста­но­вится мораль­ной: это когда в поли­тику при­вно­сится поня­тие спра­вед­ли­во­сти (неважно, лич­ной или соци­аль­ной). Когда фео­дал А. напа­дает на фео­дала Б. (пусть даже тот в десять раз силь­нее), потому что Б. разо­рил поме­стье брата А., — фео­да­лом А. дви­жет чув­ство спра­вед­ли­во­сти. Когда угне­тён­ный уби­вает угне­та­теля — им дви­жет чув­ство спра­вед­ли­во­сти. Именно об этом ста­тьи Майнхоф «Напалм и пудинг»³⁵ и «Водомёты. И про­тив жен­щин тоже»³⁶ : о том, что бур­жу­аз­ные «мора­ли­сты» готовы осу­дить любое, даже кар­на­валь­ное наси­лие про­тив себя и Системы, но при этом все­гда най­дут, какими софи­сти­че­скими при­ё­мами оправ­дать гено­цид целого народа или рас­праву над оппо­зи­цией. Между тем, рево­лю­ци­он­ное наси­лие — это все­гда ответ­ное наси­лие. Оно не нуж­да­ется в мораль­ном оправ­да­нии, как не нуж­да­ется в мораль­ном оправ­да­нии вся­кое воз­мез­дие. Возмездие — это реа­ли­за­ция права на спра­вед­ли­вость; его мораль­ное оправ­да­ние — в нём самом.

День сегодняшний

Если речь идёт о поли­ти­че­ском дей­ствии, нельзя укло­ниться от вопроса о его послед­ствиях. Итак, как повли­яла дея­тель­ность У. Майнхоф и её еди­но­мыш­лен­ни­ков на ФРГ? Оказывается, очень сильно.

Во-​первых, они пока­зали, кто чего стоил в «левом дви­же­нии». Показали, как много в этом дви­же­нии было рево­лю­ци­он­ных бол­ту­нов и тру­сов, про­из­но­сив­ших гром­кие фразы, но пугав­шихся при пер­вой же опас­но­сти репрес­сий. Во-​вторых, пока­зали, что в Германии 60-​х нашлось всё-​таки много уди­ви­тель­ных по чело­ве­че­ским каче­ствам бой­цов: напомню, что вла­стям ФРГ так и не уда­лось раз­гро­мить РАФ, орга­ни­за­ция, сме­нив пять поко­ле­ний, сама заявила из под­по­лья о пре­кра­ще­нии воору­жён­ной борьбы в апреле 1998 г. — в связи с тоталь­ным изме­не­нием обста­новки в мире. Отсюда вывод: совре­мен­ное капи­та­ли­сти­че­ское госу­дар­ство может огра­ни­чить, но не может лик­ви­ди­ро­вать «город­скую герилью».

В-​третьих, запад­но­гер­ман­ское госу­дар­ство сде­лало из «город­ской гери­льи» выводы и вынуж­дено было изме­ниться: если сна­чала оно про­сто не раз­го­ва­ри­вало с оппо­зи­цией, а затем — раз­го­ва­ри­вало дубин­ками, то теперь оно тер­пит оппо­зи­цию, всту­пает с ней в диа­лог (пусть зача­стую и фор­маль­ный), поле­ми­зи­рует. Как это выгля­дит, я видел пару лет назад в Берлине: на кон­фе­рен­ции по ксе­но­фо­бии важ­ные про­фес­сора с кис­лыми лицами вынуж­дены были слу­шать моло­дых пан­ков­ского вида анти­фа­ши­стов, зада­вав­ших непри­ят­ные вопросы о том, почему не про­па­ган­ди­ру­ется «низо­вой» опыт сопро­тив­ле­ния наци­стам, и о том, почему замал­чи­ва­ются тра­ди­ции анти­фа­шист­ской про­па­ганды в ГДР. Профессора кри­ви­лись, пере­гля­ды­ва­лись со зна­че­нием (осо­бенно при слове «ГДР»), но терпели.

Истеблишмент выучил: лучше немного потер­петь их, чем дово­дить их до гери­льи и пре­вра­щаться в мишень.

Аналогичным обра­зом в сего­дняш­ней ФРГ левая (в первую оче­редь анар­хист­ская) оппо­зи­ция успешно задви­нута в спе­ци­ально выде­лен­ное для неё гетто (впро­чем, вполне ком­фор­та­бель­ное) — и сде­лана без­опас­ной.

Лучше ли от этого стало? Думаю, нет. Но это уже — дру­гая так­тика госу­дар­ства. Впрочем, надо учесть, конечно, и то, что ста­рые нацист­ские кадры, опре­де­ляв­шие лицо ФРГ в 50—60-е, про­сто вымерли. Сегодня у вла­сти — «поко­ле­ние 68-​го» (один пособ­ник город­ских пар­ти­зан Йошка Фишер, став­ший мини­стром ино­стран­ных дел, чего стоит!), и хоть оно и пре­вра­ти­лось в бун­дес­бюр­ге­ров, но это — бун­дес­бюр­геры с дру­гим жиз­нен­ным опы­том.

Западногерманское бур­жу­аз­ное госу­дар­ство стало хит­рее. В конце 70-​х — начале 80-​х оно при­ня­лось поощ­рять мел­кие нео­на­цист­ские группы — и рас­пло­дило их в огром­ном коли­че­стве. Расчёт был вер­ным: эти группы оття­нули на себя вни­ма­ние левой оппо­зи­ции. Теперь уль­тра­ле­вые борются с опе­ре­точ­ными (и не очень) уль­тра­пра­выми и забыли об основ­ном враге — капи­та­лизме, бур­жу­аз­ном госу­дар­стве. Антифашисты образца РАФ зама­хи­ва­лись на место про­тив­ника миро­вого импе­ри­а­лизма, на то, чтобы создать «два, три, много Вьетнамов». Сегодняшняя «антифа» меч­тает о том, чтобы добиться от мест­ных вла­стей запрета дея­тель­но­сти мик­ро­ско­пи­че­ской группки полу­пья­ных фашист­ву­ю­щих придурков.

И о России. Книга Майнхоф ещё только была обе­щана, а на стра­ни­цах «Книжного обо­зре­ния» его ответ­сек А. Ройфе уже поспе­шил опуб­ли­ко­вать донос: вот он, дескать, «посиль­ный вклад „Гилеи“ в борьбу с экс­тре­миз­мом»³⁷ . Лавры Фаддея Булгарина ему покоя не дают. Родители ему в дет­стве не объ­яс­нили, что «сту­чать» нехорошо.

Но Ройфе на этом не оста­но­вился и высту­пил с тео­ре­ти­че­ским оправ­да­нием доноса:

«Очень важно пони­мать, что реально про­ти­во­стоит „левому натиску“ и что смо­жет про­ти­во­сто­ять в буду­щем. Речь о кон­ку­рен­ции за „мен­таль­ное про­стран­ство“ — этот lebensraum лите­ра­туры. Ведь леваки заше­ве­ли­лись не слу­чайно: те, кто стоял у кор­мила лите­ра­тур­ной вла­сти все пост­со­вет­ские годы, так и не смогли пред­ло­жить рос­сий­скому чита­телю ничего жиз­не­спо­соб­ного. Отсюда уны­лые дис­кус­сии в газе­тах о „сумер­ках лите­ра­туры“, отсюда пре­ми­аль­ный бар­тер („ты награж­да­ешь меня сего­дня, я тебя — зав­тра“), отсюда фаталь­ное паде­ние тира­жей „тол­стых“ жур­на­лов, кото­рым уже не под­няться. А всё потому, что быв­шие инже­неры чело­ве­че­ских душ никак не возь­мут в толк: учи­тель­ство кон­чи­лось, начался бала­ган. Литература стала шоу-​бизнесом, и задача у неё одна — раз­вле­кать. Были, были хоро­шие романы за минув­шее деся­ти­ле­тие — „Генерал и его армия“, „Венок на могилу ветра“, «Ложится мгла на ста­рые сту­пени“… Получали „пре­стиж­ные“ пре­мии, имели хоро­шую прессу, изда­ва­лись отдель­ными кни­гами. Но выйди сей­час на улицу, спроси про­хо­жего о любом из этих рома­нов — вра­зу­ми­тель­ного ответа не полу­чишь. А Маринину — знают! И Акунина — знают!

Именно мас­скульт, чест­ный, бес­при­мес­ный мас­скульт, кото­рый весь стоит на кон­сер­ва­тив­ных цен­но­стях (Бог, семья, соб­ствен­ность, пат­ри­о­тизм — поря­док про­из­воль­ный), сра­жа­ется сего­дня с лева­ками за власть над умами сограж­дан. У них раз­ная фило­со­фия: авторы мас­скульта хотят испра­вить нынеш­нюю жизнь, лева­кам же надо пол­но­стью раз­ру­шить ее… Кажется, ясно, кому нужны вели­кие потря­се­ния, а кому — вели­кая Россия»³⁸ .

Хорошо, когда чело­век пишет так прямо и открыто. «Бог, семья, соб­ствен­ность, пат­ри­о­тизм» — любой фашист под этим под­пи­шется. «Масскульт» как ору­жие про­тив под­лин­ной, «высо­кой» куль­туры — да это же Шпрингер! Великая Россия… Великая Германия… Ein Reich, ein Volk, ein Führer… Какое вам ещё нужно дока­за­тель­ство, что книгу Майнхоф нужно срочно издавать?

Автор выра­жает глу­бо­кую бла­го­дар­ность Анне Комаринец за бес­цен­ную помощь в работе с источ­ни­ками на немец­ком и швед­ском языках

22 апреля —31 октября 2004

____________

*Редакция сайта Lenin Crew, в отли­чие от автора, не счи­тает пра­виль­ным поме­щать "Пражскую весну" в ряд рево­лю­ци­он­ных выступ­ле­ний 1960-​х гг.

**Редакция сайта Lenin Crew не раз­де­ляет взгляды автора на Сталина и совет­ский социализм.

Источник