В этой статье мы рассмотрим исторические и философские взгляды советского историка Григория Самойловича Фридлянда (1897–1937), одного из представителей деборинского направления в советском марксизме. Мы осветим как частные вопросы, значимые для историков, активно интересующихся методологией исторического знания, так и более масштабную тему, мучающую левых не одно десятилетие: правомерно ли сравнивать французский и советский «термидор»? И если да, то как это сделать?
Григорий Самойлович Фридлянд, расстрелянный в период «Большого террора», не является фигурой забытой или находящейся на периферии историографии. С момента опубликования первого крупного реабилитационного материала [1] отечественная историография Великой французской революции не обходится без его упоминания. Совместно с ведущими советскими историками того времени он развил взгляд на Великую французскую революцию, заложенный классиками марксизма, особенно в вопросах, связанных с идеологией и практикой якобинизма, а также периода Термидора. Альбер Матьез самолично представил в своём журнале развёрнутое резюме исследований Фридлянда о Марате, призвав при этом французских историков учить русский язык, учитывая важность выходящих в Советском Союзе работ.
Вместе с тем с течением времени стали открываться новые сюжеты, связанные с этим исследователем и позволяющие по-новому взглянуть на его роль в отечественной исторической науке, не ограничивая её одним лишь вкладом в изучение Великой французской революции. Дело в том, что Григорий Фридлянд тесно соприкасался с ведущими советскими философами того времени, так называемыми «диалектиками», которых в литературе тех лет также именовали «деборинцами» (от фамилии руководителя группы А. М. Деборина). В дискуссиях, которые они вели с другой школой советской философии, «механистами», решалась будущность тех или иных методологических установок не только для естественных, но и для общественных наук.
Фридлянд как философ — практически не затрагивавшаяся ранее тема, хотя потенциал её достаточно велик. Г. С. Фридлянд наряду с рядом видных «деборинцев» выступил одним из учредителей «Общества воинствующих материалистов» и полностью солидаризировался с оценкой «механистов» как течения, философски родственного западной социал-демократии [2, с. 225–226]. Несмотря на работу в несколько иной сфере, в философских вопросах Фридлянд выступал довольно активно и, можно даже сказать, агрессивно. В 1930 году он открыто упрекал остальных членов Коммунистической академии в том, что они нейтрально относились к проходившей в стране философской дискуссии, в то время как «…проблема философии марксизма не есть частная проблема одного или другого сектора Комакадемии — это общие проблемы всех наших учреждений и секторов» [3, с. 67]. К тому же нельзя забывать, что Фридлянд тесно контактировал со многими «диалектиками» в рамках Института Маркса и Энгельса [4, с. 268–269], а также в рамках Комакадемии. В Институте истории при Коммунистической академии, в рамках секции по методологии истории, из по-настоящему крупных фигур помимо М. Н. Покровского работали только Г. С. Фридлянд и философ-«диалектик» Степан Саввич Кривцов [5, с. 221]. Эта работа на стыке частной науки и философии как нельзя лучше способствовала развитию интереса к методологическим проблемам исторического знания.
В публикуемом материале мы рассмотрим журнальные публикации Г. С. Фридлянда различных лет, дабы выделить из них его методологические взгляды. Этот источник более предпочтителен, поскольку такие публикации более предметны и вместе с тем воспринимаются как «незначительные» продукты интеллектуальной деятельности,поэтому они редко становятся предметом самостоятельного рассмотрения в сравнении с монографиями. Тематически мы исключаем из рассмотрения те публикации, которые были связаны с критикой последователей М. Вебера и Г. Риккерта, поскольку эта тема чрезвычайно обширна и требует самостоятельного изучения.
«Споры о терминах»
Прежде всего, отметим по-хорошему дотошное отношение Григория Самойловича к вопросам понятийного аппарата: «<…> буржуазная историография заменяет понятие «класс» неопределённым понятием «социального». Она растворяет классы в бесформенной «социальной массе» или заменяет анализ классовой борьбы описанием положения и роли отдельных групп, эти классы составляющие, оставляя при этом совершенно в стороне роль этих «социальных групп» в процессе производства» [6, с. 27]. Здесь он наглядно демонстрирует читателю, что замена, казалось бы, синонимичных понятий влечёт за собой, при глубоком рассмотрении, полноценную методологическую переориентацию. Это словно написано про день сегодняшний, когда тысячи студентов в докладах у кафедр и в своих выпускных работах пользуются достижениями советской историографии, но старательно избегают «устаревшей» марксистской терминологии, убивая тем самым весь смысл сказанного и написанного ими. Фридлянд упреждает: за понятийным аппаратом большая сила, с языком науки нельзя шутить. Именно это и стало основным предметом критики со стороны Фридлянда работы «Очерки из экономической истории средневековой Европы» Д.М. Петрушевского. Последний использовал внеисторические по своему содержанию понятия, попопытавшись совместить идеи Генриха Риккерта и Макса Вебера.
Как уже сказано в начале статьи, у нас нет возможности рассматривать эту дискуссию детально в силу ограниченности формата, но остановимся на том, что поможет выявить положительные взгляды самого Фридлянда на ряд вопросов. Согласно его интерпретации, взгляды Петрушевского таковы, что конкретность понятия — не плюс его, а, напротив, изъян. Что если бы тому же термину «капитализм» была присуща внеисторичность, если бы его можно было применить к тем или иным элементам развития на протяжении всей истории, то оно от того только выиграло бы [7, с. 155–156]. Фридлянд настаивает: присущее данной исторической эпохе и существующее в конкретных условиях «внеисторическими» категориями объяснить невозможно [7, с. 156]. Вступая в полемику уже с А. И. Неусыхиным, он отмечал, что в самом использовании общих понятий нет ничего дурного, но плохо то, что, становясь вневременными, внеисторичными, они перестают иметь что-либо общее с конкретными фактами [8, с. 89–90, 104, 127]. Ещё раз эта тема была поднята в том же году на страницах «Под знаменем марксизма»: «…не описание, а анализ конкретной действительности, индивидуальных фактов с помощью политико-экономических и социологических абстракций (производительные силы, производственные отношения, классы и т. д.). С их помощью Маркс сводит историческую индивидуальность к типичному понятию, к „социологической категории“» [7, с. 154].
Интересно, что Фридлянд в своей полемике делает очень характерное замечание: «Он зовёт к тщательному изучению деталей. Мы можем приветствовать это начинание проф. Петрушевского. Но дело обстоит совершенно иначе, дело обстоит так, что на каждой странице своей книги проф. Петрушевский сам противоречит себе, ибо каждый раз конкретный анализ его перебивается вредной схемой его методологического введения. Последнее должно быть отброшено вместе со всеми вытекающими из него ложными историческими конструкциями» [8, с. 90]. Это почти дословно повторяет те обвинения, которые будут предъявлять советской исторической науке спустя 60 лет. Оттого тем более любопытно, что Г. С. Фридлянд сам признаёт то огромное влияние, которое оказал Петрушевский на формирование первых советских историков-марксистов [8, с. 85–86]. Почти за два года до ареста, то есть уже под конец творческого и жизненного пути, Фридлянд не бросает эту тему. В статье «Энгельс об истории как науке» он пишет: «…основные логические понятия исторического исследования являются итогом изучения прошлого, и только в такой мере они пригодны для дальнейшего анализа исторических фактов» [9, с. 8]. То есть эту претензию нельзя рассматривать как единичный случай, использованный для борьбы с Петрушевским и его учеником.
И в данной конкретной статье это тоже не просто декларация. Анализируя гегелевскую «Философию истории», Г. С. Фридлянд не ограничивается одной лишь методологической критикой, которая в научной среде тех лет уже не требовала особых интеллектуальных затрат и могла обойтись цитатами из «канонических текстов». Он приступает к конкретно-историческому разбору тех исторических фактов, на которые опирался немецкий философ в своих построениях. Причём этот разбор рассматриваемый автор сделал с опорой на современников Гегеля, а не с высоты следующих эпох [9, с. 12–13]. И эта критика, к слову, позволяет ему сделать важный для своего времени вывод: принцип историзма в марксизме не может иметь единственным своим источником немецкий идеализм. В реальности Марксу и Энгельсу пришлось преодолевать не только исторический идеализм Гегеля как метод, но и массу его конкретно-исторических ошибок. Без опоры на историческую науку Франции и Англии это было бы невозможно [9, с. 13].
На протяжении всей дискуссии по поводу книги Д. М. Петрушевского для современного читателя Фридлянд может выглядеть как фанатичный ортодокс, беспричинно нападающий на работу, которая ныне признана вехой отечественной исторической науки: «…что расходится с марксизмом, расходится с наукой в её высших достижениях. Так мы ставим вопрос» [8, с. 126]. Вместе с тем это не должно загораживать от нас поднятую Фридляндом проблему: гипостазирование «общих понятий» вроде «капитализм», «феодализм», лишение их конкретно-исторического содержания.
Это таит в себе опасность превращения истории в схему, и эта опасность в советской исторической науке реализуется сполна и не раз.
Как будто обращаясь в будущее и отвечая критикам из постсоветского времени, Фридлянд категорично заявляет: «Нас хотят изобразить варварами, которые хотят напасть на науку во имя марксизма. Нет! Но мы будем вести упорную борьбу против варварского наступления на марксизм со стороны модных западноевропейских философских школ и их русских учеников. Мы постараемся, чтобы у нас в СССР была изжита старая привычка переносить на русскую почву самое „новое“, самое модное, самое „последнее“ слово снятой с последней полки университетской библиотеки книги, как новое откровение, новое „толкование“ марксизма» [8, с. 127]. К этой установке можно сделать лишь одну поправку: истинный враг был в отражении, так как последующие судьбы исторической науки в СССР покажут, что подобные угрозы могут произрастать и на местной почве.
Базис и надстройка
Переходя к следующей теме, сразу отметим, что мы солидаризируемся с позицией В. А. Колосова о том, что учение об общественно-экономических формациях в 1920-х годах находилось на периферии внимания исторической науки и по-настоящему эта часть марксистского учения закрепится только в 1930-х [10, с. 122–133]. Однако мы не можем разделить тезиса автора о том, что это связано в том числе с игнорированием «деборинской школой» теоретической роли Ленина и преувеличением роли Плеханова, который этими проблемами якобы не интересовался. В этом пункте автор всё ещё находится в плену языка постановлений периода культа личности.
Во-первых, автором первых трудов о Ленине как теоретике марксизма был ближайший ученик А. М. Деборина — Иван Капитонович Луппол. Во-вторых, даже в 1930 году (когда над «диалектиками» уже сгущались тучи) не кто иной, как Г. С. Фридлянд, нашёл в себе смелость заявлять, что первым человеком в советской литературе, кто всерьёз поставил на обсуждение вопрос об общественно-экономической формации как категории и вообще ряд других проблем методологии истории, был Н. А. Карев [11, с. 160]. Это ещё один ученик А. М. Деборина. В-третьих, сам Григорий Самойлович, будучи связанным с этой школой, уделил обозначенной теме толику внимания.
В отличие от некоторых обществоведов своей эпохи, Фридлянд был далёк от чисто механического понимания зависимости надстройки от базиса, подразумевающего техницизм как ответ на все вопросы. По его мнению, нельзя отрывать экономическое от социального, а технические новации — от всей системы производственных и общественных отношений. В противном случае получается вульгаризация и схематизм в историческом процессе. На это указывали многие историки того времени, но Фридлянд сделал ценное замечание о том, что такой подход к историческому материализму имел корни в дореволюционном экономизме — политической практике чрезвычайно распространённой среди социал-демократов того времени [12, с. 17–18]. Причём это не есть ходовое политическое обвинение, поскольку на примере Б. И. Горева в одной из публикаций мы уже показали, что меньшевики, даже искренне переходя на сторону Советской власти, тянули за собой в науку свою прежнюю, ещё меньшевистскую проблематику и зачастую прежние оценки и подходы [13].
Вообще, постулирование активной, деятельной силы исторического субъекта в эпохи перехода от одной формации к другой выгодно отличало Фридлянда от многих других специалистов его времени. Он утверждал, что воззрения Г. В. Плеханова на роль личности в истории, входившие в то время в условный «канон», — это не решение вопроса, а лишь правильная, материалистическая постановка проблемы, которую ещё предстоит решить [14, с. 220]. Каким образом Фридлянд стремится развить марксистскую позицию?
Во-первых, он обращает внимание на то, что новый порядок никогда не вызревает в старом до конца. Даже буржуазия, получившая экономическую власть, то есть власть де-факто, вынуждена после революции активно достраивать новый порядок, ломать многое прежнее, одним словом — действовать активно, творчески, пусть даже и в рамках объективных законов [15, с. 204]. Соответственно, тут подразумевалось, что строительство социализма, происходящее сознательно и творчески, — отнюдь не исторический нонсенс. Во-вторых, Г. С. Фридлянд приходит к следующему суждению: «Фаталистическое понимание „неизбежности“ революции, механическое понимание её обусловленности „во времени“ от созревания всех экономических предпосылок чуждо марксизму ещё и потому, что оно не учитывает особенностей пролетарской революции в отличие от революции буржуазии. В дальнейшем мы в другой связи специально займёмся этим вопросом. Здесь отметим только, что реформисты не учитывают одной органической особенности эпохи империализма: возрождение корпоративности, вернее, победы организованной коллективности над индивидуализмом. Каждый человек выступает в наше время как член коллектива, союза, партии, предпринимательской организации и т.д. Вот почему в нашу эпоху классовая борьба есть борьба организованных единиц. Кроме всего прочего, это означает огромный рост удельного веса социальной воли в историческом процессе, воли, конечно, экономически обусловленной» [15, с. 204].
Это суждение чрезвычайно важно тем, что не только конкретизирует вопрос о роли личности в истории, но и тем, что через него можно проложить дорогу к тезису об усилении субъективного фактора в истории. В советское время много писалось о том, что с прогрессом истории возрастает роль субъективного фактора, но почти никогда это положение не конкретизировалось. Фридлянд, возможно, первый, кто хотя бы на уровне подобного высказывания попытался раскрыть конкретный механизм такого явления.
К тому же эта мысль пытается сказать нам нечто определённое о роли масс в истории. Последнее для советской исторической науки, по крайней мере в рассматриваемый период, было редкостью. Людям первых постреволюционных лет, наблюдавшим воочию массовые движения и масштабные социальные катаклизмы, роль масс в истории казалась самоочевидной и не требующей самостоятельного теоретического осмысления. В основном писали о роли отдельной личности в истории, причём почти всегда крупной. Примеры марксистской методологии в этом плане всегда щедро иллюстрировались «лениными» и «наполеонами», но почти никогда — ролью маленькой личности, простого человека. Так что в этом плане Фридлянд был новатором, пусть суждения его в рассматриваемых публикациях не особо подробны. Характерно, что, анализируя «Философию истории» Гегеля в 1930-х и следуя, в общем и целом, за оценками В. И. Ленина об «антикварности» этой работы, именно мысль о «малых силах» в истории и о роли индивидуальных воль простых людей Фридлянд подчеркнул в этом произведении как наиважнейшую [9, с. 11–12].
Источники и метод
Ещё одной любопытной темой, к которой Фридлянд никогда не обращался специально, но которая имплицитно содержится в его публикациях по различным вопросам, это его специфическое отношение к историческому источнику. Как известно, в большинстве тем невозможно охватить весь существующий материал, ибо при должном развитии техники исследования и исторических методов даже давно введённые в оборот источники могут рассказать много нового. Чтобы не «утонуть» в материале, историк всегда вынужден строго очерчивать не только тему рассмотрения, но и круг рассматриваемого материала. На то существуют и внешние по отношению к исследованию причины: географическая удалённость исследователя от тех или иных источников или особая политика государства, ограничивающая к ним доступ. С точки зрения развития внутренней логики исследования, на отбор источников может оказывать влияние как предыдущая историографическая традиция, так и, что для нас особенно важно, методологические установки конкретного исследователя. То, как последнее проявлялось у Г. С. Фридлянда, представляет отдельный интерес.
Начнём с подтверждения того, что нашу позицию о влиянии методологических установок на определение источниковой базы исследования сам Фридлянд разделял целиком и полностью: «Будем надеяться, что составители „Хрестоматии“ согласятся, что и при подборе документов, „объективных документов“, огромное значение имеют вопросы методологии. Что и для чего выбирать из огромной массы источников, в значительной степени предрешает вопрос о результатах исследования» [16, с. 184].
Но какие же выводы из этого положения делал автор для себя? В статье «Французская печать об Октябре» он бросает следующую реплику: «Капиталистическая печать — кривое зеркало истории. Современный историк, который хотел бы воспользоваться газетами, как серьёзным источником, не многим бы отличался от историка средневековья, для которого славословия придворных поэтов служили бы „хроникой“ и „летописями“» [17, с. 71]. В принципе, это вполне отвечает представлениям марксизма о том, что «свободная» печать отнюдь не свободна, ибо отстаивает интересы магнатов, которые отвечают за редакционную политику. Пусть и в грубой форме, это просто указание на то, что для марксиста не может быть приемлемым деление печати на «ангажированную» и «беспристрастную». В капиталистическом обществе она вся пристрастна и отрабатывает заказ того, кто платит.
Спорным, и вместе с тем крайне любопытным моментом для современного историка может быть отношение Г. С. Фридлянда к той источниковой базе, которую отобрал для своей работы «Французская революция» Луи Мадлен. Рецензент негодующе восклицает: «Письма, как материал исторического исследования?! Уже одно это свидетельствует о научной ценности книги» [18, с. 198]. Подобное заявление сегодня звучит как вызов господствующей парадигме, заостряющей внимание на повседневности человека и его внутреннем мире чуть ли не в качестве смысла всего исторического процесса. Конечно же, в этой рецензии Фридлянд вместе с тем отмечает, что использование, по его терминологии, «человеческих документов» вполне допустимо. И повторяет эту позицию ещё раз уже в другом материале [19, с. 163]. Даже в 1936 году, бичуя работу Даниэля Морнэ «Интеллектуальные истоки французской революции», главный свой удар Фридлянд направляет на то, что в проработке темы автор осознанно отгородился от афиш, плакатов, прокламаций, народных стихов и прочего массового материала, исходящего из толщи народной среды. По мнению Г. С. Фридлянда, интеллектуальная история революции без этого не мыслима [20]. Тем более сам Фридлянд в своих работах никогда не отказывался, например, от мемуарной литературы. Так в чём же тогда причина?
Просто понимание класса как главного субъекта истории подталкивает к тому, что полноценно охватить эту общность можно только на чрезвычайно широком социально-экономическом материале. Источники личного происхождения здесь ненадёжны. Само собой, «классовое» проявляется в том числе и в частном, и через частное, и даже история повседневности может и должна быть рассмотрена под марксистским углом, но общественная обстановка того времени блокировала подобные варианты. Достаточно посмотреть на отношение Фридлянда к перемене взглядов Р. Ю. Виппера: «И дальше: „происшествия — внешняя история общества должна занимать нас теперь больше внутренней; мы придавали мало значения личности, мы напрасно сводили крупные факты к действиям масс, мы переоценивали значение интересов и недооценивали роль идей“. Такова в общих чертах „новая“ философия истории Виппера. В переходе к идеализму — смысл его позиции» [23, с. 14]. То есть само смещение предмета рассмотрения куда-то в сторону от социально-экономической истории уже воспринималось в те годы как покушение на метод. В этом плане нужно констатировать, что молодая советская наука ещё не была готова к рассмотрению многих частных проблем, связанных с генезисом и дифференциацией надстроечных явлений. Это требовало очень тонкой работы опосредования от общественного базиса, к которой советский марксизм пока не был готов.
В то же время странно было бы критиковать историка начала ХХ века за то, что он не мыслил как историк начала века XXI. Для нас куда важнее сама постановка вопроса о том, как соотносятся между собой разные стороны и уровни общественной жизни и, соответственно, как их «реконструировать» историку. Ибо в самой этой постановке заложен источник для дальнейшего развития исторической науки в сторону расширения её предмета, которое и произошло в последующие сто лет.
При этом Фридлянд не скатывается ни в догматическое «экономическая история — всё, остальное — ничто», ни в уравнивание всех аспектов прошлого, от мельчайших до глобальных, как одинаково значимых, как это делают и до сих пор многие историки.
Советский и французский «термидор»: сравнение или аналогия?
Сравнительно-исторический метод сегодня занимает значительное место среди техник, к которым прибегают передовые исследователи. Количество и тематическое разнообразие компаративных исследований не оставляют сомнений, что эта методика оставит свой след на всей исторической науке нашего периода. Вместе с тем, обретая популярность, та или иная идея становится уязвимой для вульгаризации. На это накладывается проблема, что современные методологические пособия, которые излагают развитие методологии в общих чертах, редко прибегают к конкретным примерам успешного использования того или иного метода. Поэтому они мало говорят об историческом развитии его применения.
Мы попробуем рассмотреть позиции Фридлянда относительно сравнения европейских революций Нового и Новейшего времени, а также раскрыть взаимосвязь понимания сравнительно-исторического метода с философскими взглядами Фридлянда.Также поговорим о соотношении между методологическими декларациями и реальной практикой исследования в его работах.
При рассмотрении журнальных публикаций Григория Самойловича Фридлянда бросается в глаза пристальное внимание, которое он уделял проблеме исторической аналогии. Вообще, проблема аналогии и, в принципе, всякого сравнения волновала многих авторов того времени. Например, один из лидеров «механистического» направления в советской философии Любовь Исааковна Аксельрод возводила этот метод чуть ли не на вершину раскрытия исторической закономерности, считая методы естественно-научного эксперимента (в виде так называемого «неконтролируемого эксперимента») равно возможными как для естественных, так и для общественных наук [22. С. 12]. Другой видный «механист», Захар Цейтлин, стремился доказать, что марксистскую политэкономию возможно объяснить по аналогии с классической механикой Ньютона [23. С. 137].
Вместе с тем советский обществовед Филарет Тележников, так же как и Фридлянд, тесно примыкавший к «диалектикам», в своей обширной статье, посвящённой категории «причинности», отмечал, что преувеличение роли аналогии и «ей подобных приёмов» характерно именно для механистического понимания причинности [24. С. 36]. И именно так понимал причинность позитивизм тех лет [24. С. 59, 70–71]. В целом идея статьи такова, что аналогия находит своё полное оправдание на уровне механики, где вполне возможно абстрагироваться от качества взаимодействующего и где можно с уверенностью утверждать, что та же самая причина всегда вызовет то же самое действие, а причина равна действию. Последнее надо понимать так, что меньшая вещь не может вызвать большую, малые причины не влекут больших последствий, и наоборот, большие причины не влекут малых следствий. Уже здесь видно, что это действительно более применимо к закону сохранения энергии, чем к путям человеческой истории. Использование аналогии и сравнения при изучении социальной материи, безусловно, допускается, но лишь в отдельных сторонах предмета [24. С. 70–71].
Если у Тележникова замечания по этому поводу носят более общеметодологический характер, то Фридлянд продолжает ту же линию, но на конкретном историческом материале. Г. С. Фридлянд нигде не отрицает, что аналогия как мыслительная операция является одним из исходных пунктов для выведения закономерностей, но также ставит вопрос о границах. Какие аналогии плодотворны, а какие являются поверхностными и претендуют скорее на звание полемического приёма, нежели способа добычи истинного знания? Фридлянд на материале термидора французской революции обозначает две крайности: либо полное отождествление истории Октября с историей Великой французской революции, либо постулирование невозможности проводить между ними всякую параллель.
По мнению Фридлянда, попытка перенести рассуждения о французском термидоре на ситуацию в СССР бесплодна, но не по той причине, что аналогии между двумя революциями невозможны в принципе, а потому, что в данном конкретном вопросе речь идёт о различных способах производства, имеющих свои внутренние закономерности и, соответственно, особый характер их революционного разрешения. То есть аналогия мыслится возможной, но не во всякой плоскости [25. С. 158–159]. Будем выяснять, в какой именно.
Ещё раз Фридлянд затрагивает тему сравнительно-исторического метода, рассматривая работы французского историка Анри Сэ. Критикуя его подход к этому методу, Фридлянд замечает, что для успешного применения оного зарубежному автору не хватает монизма. Сравнения поверхностны и бессистемны, поскольку нет единого критерия, того ядра, что является решающим при разграничении явлений [6. С. 22–23]. Говоря философским языком, в построениях Анри Сэ нельзя отделить сущность события, в которой больше необходимого, от явлений, в которых много случайного и кажущегося. Это и приводит к дурным аналогиям.
В качестве позитивного примера сравнения, каким его видел критик, можно привести сопоставление Фридляндом в одном из предисловий английской и французской революции [26. С. 126–128]. Исходя из принятой им марксистской методологии, общность содержания обеих революций, связанных со сменой феодального общественно-экономического строя на капиталистический, позволяет сопоставлять формы их конкретного протекания. Это позволяет ему в принципе сравнивать два события, произошедшие в различных государствах и разделённые более чем столетием. Но это вовсе не значит, что обнаруженные различия несущественны. В случае Англии буржуазия была вынуждена взять себе в союзники часть дворянства, а во Франции — народ (в смысле предпролетарских слоёв и крестьянства) существенно определил как ход революции, так и её последствия, хотя обе фундаментально, на уровне смены общественно-экономической формации, добились равного результата.
На самом деле, это наталкивает на некоторые размышления и относительно реставрации капитализма в советском блоке. По содержанию, в СССР и прочих странах СЭВ происходил один и тот же процесс. Однако по форме мы наблюдаем существенные отличия. Они были столь заметны и существенны, что даже западная транзитология длительное время стояла на позиции, что страны Восточной Европы — «отличники» демократического транзита, сумевшие вернуться на «правильный» исторический путь, в то время как бывшие советские республики в большинстве своём — «неудачники». Думается, что для объяснения этого явления не надо мучить менталитет и исторические травмы, а посмотреть на разницу в протекании политических процессов.
И в СССР, и в остальном СЭВ коммунистические режимы были демонтированы благодаря союзу реформистски настроенной номенклатуры и умеренных внутри демократического движения. Но только в СССР ведущую роль в этом политическом союзе играла номенклатура, которая, одержав верх над недавними товарищами по партии, поспешила выпроводить радикал-демократов из большой политики. В Европе же, напротив, номенклатура более нуждалась в своих демократических союзниках, нежели они в ней (пример Чаушеску тут особо показателен). Последние, удостоверившись, что имеют полный контроль над силовыми структурами и экономикой, быстро выкинули прежних союзников из битвы за власть. Как правило, с помощью люстрационных мероприятий.
Думается, что разницу в тех траекториях, по которым пошли бывшие республики СССР и остальной Варшавский договор, надо искать здесь. Справедливости ради, современная транзитология с трудом, но приходит к суждению о том, что провал демократического транзита (как это называют уже открыто) лежит не в коммунистическом прошлом, а в самом транзите (См. подробнее: Рогов К. Введение: драма ожиданий / драма пониманий: тридцать лет транзита и споров о нём // Демонтаж коммунизма. Тридцать лет спустя / Коллективная монография; под ред. К. Рогова. - 2-е изд. - М.: Новое литературное обозрение, 2023. С. 8-43). От этого только один шаг к правильному объяснению. Один, но самый сложный — материалистический. Прекратить мучить институциональную теорию и признать, что политическая система — это не вопрос свободы воли или правильной рецепции институтов, а прежде всего результат классовой борьбы. В старых капиталистических обществах сложился довольно устойчивый баланс сил, отражённый в их конституциях; существует развитая сеть политических игроков, сдерживающих друг друга, пусть даже речь об отпетых реформистах. В странах «второго издания капитализма» круг победителей в плане передела собственности был узок, и он получил всё. А это плохое условие для демократии, даже для буржуазной.
Однако вернёмся к Фридлянду. Итак, сравнение корректно, если у процессов единого содержания сравнивается форма. Некоторые, пусть и неглубокие, пояснения можно найти в его публикациях о методике преподавания. Учитывая, как крепко сам Фридлянд связывал методику преподавания предмета с методологией, которая в нём господствует [27. С. 97], прислушаться к этим пояснениям будет небезынтересно. В них можно выяснить, что аналогией Фридлянд считает поверхностные обобщения, вульгаризированный вариант сравнительно-исторического метода, когда пытаются сопоставить разнородные явления во всей их полноте [27. С. 107]. В свою очередь, добросовестность сравнения состоит в том, что берут для сравнения не просто сопоставимые объекты, что лишь начало задачи, но и ограничивают такие объекты конкретными сторонами [28. С. 186].
Отдельно отметим, что речь здесь идёт о статьях 1924 года. Они не только отражают самые ранние, начальные взгляды Фридлянда на проблему, но и показывают, что необходимость затушёвывать троцкистский тезис о «советском термидоре» ещё далека, а сам вопрос уже интересует данного автора. Это важно, так как А. В. Гордон вообще рассматривает всю тему с историческими аналогиями у Г. С. Фридлянда как своеобразную попытку отмежеваться от троцкизма, который пророчил советской власти скорое повторение судьбы якобинской диктатуры. Это как бы ориентирует современного исследователя не воспринимать написанное Фридляндом всерьёз и смотреть на его методологические замечания только как на выражение конъюнктуры [29. С. 55–56].
Но дело в том, что абсолютно идентичный взгляд на аналогии в деле сравнения двух революций Фридлянд высказывал ещё на заре карьеры, в 1923 г. [30; 21. С. 14, 16]. И вплоть до 1931 г. [31. С. 3] в его взгляде на этот вопрос прослеживается планомерное развитие, но никак не резкая перемена. Последнее можно зафиксировать только в 1936 г., но и здесь обновление взглядов шло в несколько ином русле.
В довольно, казалось бы, типичной для своего времени статье под названием «Энгельс как историк» (не путать с рассматриваемой нами статьёй 1935 года со схожим названием), ссылаясь на одно из писем Энгельса, Г. С. Фридлянд ставит вопрос о втором пути исторического сравнения [32. С. 88]. Первый отмечен в его прежних публикациях: брать однородные процессы и сравнивать частные расхождения. В упомянутом же письме приведено требование Энгельса сравнивать историю Германии не с Польшей, а с наиболее передовыми странами того времени, с той же Францией, чтобы чётче высвечивать различия. Более того, по мнению классика марксизма, сравнение Германии именно с Францией даёт нужный масштаб, поскольку в последней «происходит как раз обратное тому, что происходит у нас» [32. С. 89].
Отдельно отметим, что в 1924 г. Г. С. Фридлянд категорически выступал против подобного подхода касательно истории России и Западной Европы, считая, что это ведёт лишь к вульгарным аналогиям. Тогда ещё Фридлянд не задумывался о том, что различие, несхожесть могут быть не только предпосылкой, но и результатом [27. С. 107]. А вот Энгельс вполне себе мыслил сравнение неких общих частностей у различных в целом обществ, с чем к середине 1930-х гг. соглашался уже и Фридлянд. Разработка подобной техники исследования представляла бы значительный интерес как с точки зрения соотнесения с философскими достижениями советского марксизма тех лет, так и с точки зрения собственно исторических исследований. Увы, но на этом месте нить обрывается, поскольку творческий и жизненный путь Фридлянда закончился на следующий год после публикации, а атмосфера научной среды тех лет не располагала к новаторству.
Как уже упоминалось, по характеру замечаний в монографии «Великая французская революция в советской историографии» можно заключить, что для её автора определённое разрешение вопроса об аналогиях у Г. С. Фридлянда было способом уйти от давления политической действительности того времени [29. С. 55– 56]. С этой точки зрения его взгляды вполне могут показаться путанными и конъюнктурными: подозрительно удобно, что исторические аналогии оказываются невозможны там, где они в тот момент были наиболее необходимы политической оппозиции. Вместе с тем все эти сомнения уходят, если вспомнить активное участие Фридлянда в философских дискуссиях тех лет. Обобщая его публикации за разные годы, можно прийти к выводу, что Григорий Самойлович считал возможными сравнения, связанные с подведением событий Октября и Великой французской революции к общему знаменателю в смысле общих закономерностей революционного процесса. В таком случае и французская, и Октябрьская революции в равной степени являются единичными проявлениями некоего общего, революционного процесса вообще. Он искал — и с точки зрения категориального аппарата марксизма делал это верно — общее, особенное и единичное революционного процесса. Можно представить себе это как вертикальную связь различных революций, отстоящих друг от друга на ленте времени на значительное расстояние, с неким общим над ними.
К слову, вообще всю проблему общественно-экономических формаций и их переходов Фридлянд характеризовал не иначе как конкретизацию философских категорий общего, особенного и единичного применительно к исторической науке [9. С. 7].
Однако в плоскости другой пары категорий — сущности и явления — для него, опять же, как для марксиста, подобные сравнения были невозможны. Условно это можно изобразить как горизонтальную связь уже между самими различными видами революций разных эпох, т. е. вневременную, стирающую границы между эпохами, которые они отделяют. Само собой, такие аналогии для марксиста, коим был Г. С. Фридлянд, были невозможны. Во-первых, равенство всех революций — в сущности горизонтальное, для удобства изложения — подрывало упомянутую вертикальную связь. Если «в сущности» все революции тождественны и в них нет индивидуального, то общую теорию революционного процесса невозможно построить — нечего обобщать. Наоборот, существует уже готовая, почти гегельянская «идея революционного процесса вообще», которая целиком воплощается в единичных явлениях в различные моменты времени. Достаточно одним лишь умом открыть её и получить универсальный ответ на все вопросы, что бы там в истории ни происходило раньше и ни произойдёт в будущем.
Таким образом, действительно, полные аналогии можно выстраивать даже между Октябрьской и Нидерландской революциями, но уже незачем: объектом рассмотрения на самом деле станет эта метафизическая идея. Вместо того чтобы расширить базу сравнительно-исторического метода, подобный подход нивелировал бы её: что сравнивать, если все революции в истории есть проявление какой-то гипостазированной надысторической сущности, «революции вообще»? В них нет ничего самостоятельного, уникального, достойного индивидуального подхода. Это был бы уже путь предельной схематизации.
Во-вторых, в марксизме «явление» не совпадает с «сущностью». Хотя сущность есть только в явлениях и через явления, а не за ними, последние имеют несводимое, специфическое содержание, искажающее понимание сущности. Явления не только несамостоятельны, но и шире сущностей, потому что полны второстепенных и случайных связей. Полагаться только на их сравнение для выявления сущности — значит отождествлять сущность и явление, сравнением и систематизацией последних исчерпать изучение предмета вместо подлинно исторической реконструкции конкретного. Если и революционеры, и контрреволюционеры прибегают к террору, то между ними нет разницы. Очень знакомый нашим современникам способ «доказательства».
Здесь мы возвращаемся к исходному философскому пункту, от которого оттолкнулись, упоминая Ф. Е. Тележникова. Многие явления, характерные для современного капитализма, существовали и в Древней Греции. Например, товарный обмен. Вместе с тем характер организации общественного производства, который этот товарный обмен выражал, с точки зрения марксизма, был бесконечно далёк от современного. Явление товарного обмена дожило до нашего времени, но провести аналогию между товарным обменом того времени и современным, чтобы доказать тождество прячущейся за ними сущности — это не путь марксизма.
Хотя, как мы увидели, к концу своего пути Фридлянд пришёл к тому, что изучение частностей, отдельных явлений, выражающих разные сущности, также возможно и нужно как раз ради выявления различия, а не тождества. Однако проработать эту проблему как следует он уже не успел.
В рассуждениях Фридлянда нет конъюнктурности, по крайней мере, в очевидном виде, поскольку в марксизме сущность — действительно слишком интегративная категория. Она включает в себя отдельные стороны ряда других категорий, и потому выступает как наиболее устойчивое в процессе развития. Именно об этом говорит Фридлянд, не допуская аналогий между французским термидором и советским: их сравнение даст что угодно, но не желаемое для многих в ту эпоху тождество. Каждый из них можно понять в основе своей только при изучении индивидуальных фактов. Но вместе с тем, по мнению Фридлянда, «установление причинной связи исторических явлений начинается и сводится к установлению типичного в индивидуальном», само познание индивидуального есть лишь раскрытие общего [7. С. 151–152]. Противоречий в этих двух подходах нет потому, что рассматриваемое явление или процесс Г.С. Фридлянд мыслит в системе категорий марксизма. Тогда и сравнение может идти по линии сопоставления различных форм протекания тождественных по своему содержанию процессов. Сравнение может идти по линии сущности и явления. В конце концов, сравнение может дать материал для конструирования общей теории революционного процесса, которую можно абстрагировать от опыта конкретных, индивидуально-своеобразных революций, т. е. по линии категорий общего и особенного. Вот такую аналогию Фридлянд допускает и сам.
Анализируя смену власти различных группировок буржуазии в годы Великой французской революции, Фридлянд приходит к выводу, что суть этого процесса — вытеснение партий, представляющих какие-то определённые группировки буржуазии, той, которая сможет консолидировано представлять интересы всего класса. Это было совершенно необходимо, поскольку на первых порах аристократия, поддерживая наиболее близкие ей слои буржуазии, делала попытку спасти свой порядок на почве другого класса. Таким образом, по его мнению, закономерен и оппортунизм в социалистических революциях XX в. — почти все они начинаются с умеренных течений, выражающих объективные интересы не всего рабочего класса, а лишь рабочей аристократии. Это также, по его мнению, представляет собой попытку спасти капиталистические порядки на почве рабочего класса [33. С. 162–163]. И как мы теперь знаем, буржуазия в XX столетии действительно спасла своё господство, пойдя на компромисс с требованиями пролетариата, реализовав в развитых странах реформистскую, умеренно-социалистическую программу.
Несмотря на то, что аналогии между двумя революциями, особенно в свете будущих событий периода сталинизма и периода перестройки, всё же превратили «советский термидор» в устойчивое выражение, обозначающее внутреннее перерождение общественного строя в СССР, надо признать, что Фридлянд, пусть и ошибочно отрицая возможность этого перерождения вовсе, оказался по-своему прав методологически. Даже если обозначать события 1930-х гг. или перестройки как «советский термидор», он, безусловно, имел свои внутренние исторические закономерности, не сводимые к схеме французской революции. Достаточно указать уже на то, что не вполне ясно, к какому периоду относить «термидор» Октября, какова его длительность и даже был ли он вообще. В этом плане в истории действительно произошло нечто качественно новое, не сводимое к событиям краха якобинской диктатуры. Если бы проблема действительно решалась по аналогии, на которую раньше просто налагался идеологический запрет, то подобные вопросы сегодня вообще не стояли бы.
Значит ли это, что конъюнктура вообще не влияла на методологические позиции Фридлянда и их воплощение в жизнь? Вовсе нет. В ходе дискуссии о народовольцах он обронил довольно интересную реплику: «У Маркса в одной из рецензий на работы Б. Бауера о христианстве высказана мысль, что в каждом данном историческом явлении мы должны изучать главным образом то, что в нём остаётся от прошлого, а не столько содержащиеся в нём зародыши будущего. Эта мысль должна удержать наших историков от естественного желания открывать в Марате, Бабёфе или народовольцах большевиков» [34. С. 136]. С этим сложно не согласиться, поскольку подобная аналогия с прошлым действительно представляет собой скорее приём нечистоплотной полемики, нежели сколько-нибудь ценное знание. Назвать Спинозу первым диалектическим материалистом в истории или «первым марксистом до Маркса» — значит вульгарно модернизировать историю общественной мысли. Это значит осознанно ставить цель повесить на мыслителя некий ярлык, который в зависимости от замысла авторов должен или отпугивать от Спинозы всех испуганных большевизмом в современности, или, наоборот, обеспечивать непогрешимость положений его философии для всякого, кто желает себя отождествлять с современными коммунистическими течениями. Именно ярлык, поскольку для понимания Бенедикта Спинозы и его времени подобная характеристика не даёт вообще ничего нового. Она выступает просто как полемический приём,причём отнюдь не безобидный, поскольку делает исследователя более уязвимым к ошибкам послезнания.
А вот признать марксизм «разновидностью спинозизма» (а такие дискуссии в историко-философских исследованиях 1920-х гг. имели место), — значит сказать нечто новое и важное для понимания предпосылок возникновения диалектического материализма. Другое дело — верно ли это (как известно, авторы LC убедительно аргументируют, что нет), но сама по себе постановка вопроса серьёзна.
Правда, нужно заметить, что таким аналогиям в будущее также следовало бы выставить определённые границы. Представляется, что существует некая черта, за которой и их плодотворность заканчивается. В этом плане Фридлянд сделал некоторое упущение. Однако наиболее печально то, что в первую половину 1930-х гг. «большевизация» французской революции будет осуществляться руками самого Фридлянда, причём апофеозом её станет попытка «открыть большевика» в Марате, в осуждении которой солидарны как советские, так и постсоветские работы [35. С. 647–649; 29. С. 67–68]. Здесь, в отличие от отношения к историческим аналогиям, есть безусловное расхождение между декларациями и практическими результатами исследования.
Таким образом, мы увидели, что полноценное понимание выводов, к которым приходил Фридлянд по поводу сравнения европейских революций, невозможно без выяснения его взглядов на сам метод исторического сравнения, поскольку уже на этом этапе в самом подходе заложен определённый спектр решений. Взятые вне такого контекста выводы теряют ту слаженность и динамизм, которые имеют, будучи поняты в контексте марксистского мировоззрения. В таком случае есть риск, что они могут быть обесценены в историографическом исследовании просто потому, что оказываются неправильно понятыми. К тому же такой подход позволяет судить о конкретном авторе, избегая модернизации и трезво осознавая методологические возможности тех лет и мировоззренческие рамки, в которых находились историки прошлого.
Безусловно, подобный подход не является панацеей. Проблема неадекватности результатов декларируемым методологическим принципам, а также банальной непоследовательности, конъюнктурности не исчезает. Более того, в таком случае сколь угодно детальное выяснение методологических установок автора прошлого просто не даёт ничего нового для понимания. Но как раз изучение реальной практики применения тех или иных методов и позволяет с большей или меньшей уверенностью утверждать, что природа тех или иных результатов в действительности не такова, как это декларируется изначально.
Оценивая же в целом методологические взгляды Г. С. Фридлянда, нужно понимать, что вопросы методологии исторического знания находились на периферии гуманитаристики 1920–1930-х гг. Социальный оптимизм по поводу скорого мирового переустройства во всех его основаниях и вера во всесилие марксизма были таковы, что в 1925 году один из советских философов, Н. А. Карев, заявлял, что в отношении истории методологические вопросы в основном уже решены [36, с. 39]. В юбилейной статье к 10-летию Октября ведущий советский философ того времени, А. М. Деборин, высказывался в том же духе: общественная наука буржуазии потерпела окончательный крах, без научного предвидения капитализм слеп и обречён [37, с. 6–7].
Подводя итог, можно сказать, что незначительность конкретизаций положений марксизма относительно исторической науки не должна нас смущать — это естественно для той обстановки. Конкретно же исканиям Фридлянда придаёт вес тот факт, что за эти вопросы взялся практикующий историк. Выше мы уже приводили его свидетельства о том, что вопросами исторического метода в те годы занимались преимущественно философы, в частности, уже упомянутый Н. А. Карев. Несмотря на то, что сам Г. С. Фридлянд оценивает эту работу скорее положительно, вышеприведённая цитата Карева даёт понять, что исторической методологией занимались те люди, для которых это дело не было проблемой обозримого будущего. Вместе с тем даже в рамках того времени решались проблемы, важные и актуальные для методологии исторического исследования и сегодня.
Наследие Фридлянда актуально для современных марксистов по нескольким направлениям. Прежде всего, это способ опровергнуть постперестроечный стереотип о том, что методология истории в СССР лишь способ «разными фразами Ленина пересказывать». В творчестве Г. С. Фридлянда есть ответы на современные нам вызовы. Его отстаивание понятия «класс» вполне укладывается в логику противостояния постмодернистскому размыванию истории. Вопрос же о том, как правильно извлекать уроки из революций — это буквально развитие теории революционного процесса, которая за советское время двигалась безумно мало, ибо считалось, что «всё есть в постановлениях ЦК». В то же время отстаивание тезиса о росте значения субъективного фактора в истории и организованной социальной воли, будто бы направлено на современность, когда «сетевые/горизонтальные инициативы» и упование на то, что «рабочие и без интеллигенции обойдутся, а то у нас снова авторитаризм получится», как никогда загромождают интеллектуальное пространство.
Есть в его творческом пути и ещё один особо значимый для всех нас пункт: это борьба за творческий метод в условиях идеологического диктата догмы. Борьба, которую Фридлянд вёл в условиях, стоивших ему жизни. Борьба, от которой свидетели «Краткого курса» добровольно отказываются даже сегодня, когда, по выражению А. Н. Тарасова, «революция не всерьёз».
Список литературы:
1. Слуцкий А.Г. Доктор исторических наук, профессор Григорий Самойлович Фридлянд (к семидесятилетию со дня рождения) // История и историки. Историография всеобщей истории / отв. ред. М.А. Алпатов. М.: Наука, 1966. С. 387–389.
2. Заседание Общества воинствующих материалистов // Под знаменем марксизма. 1927. № 4. С. 208–227.
3. Пленум Коммунистической Академии при ЦИК СССР 17 июня 1930 г. (стенографический отчёт) // Вестник коммунистической академии. 1930. № 39. С. 14–90.
4. Цобель Э.О. Институт К. Маркса и Ф. Энгельса // Печать и революция. 1927. № 7. С. 257–269.
5. В институте истории при Комакадемии // Историк-марксист. 1929. № 14. С. 221–227.
6. Фридлянд Ц. Марксизм и западно-европейская историография // Историк-марксист. 1929. № 14. С. 13–35.
7. Фридлянд Ц. Два шага назад (о книге проф. Д.М. Петрушевского «Очерки из экономической истории средневековой Европы») // Под знаменем марксизма. 1928. № 2. С. 147–161.
8. Диспут о книге Д.М. Петрушевского // Историк- марксист. 1928. № 8. С. 79–128.
9. Фридлянд Ц. Энгельс об истории как науке // Историк-марксист. 1935. № 8–9 (48–49). С. 5–27.
10. Колосов В.А. Социальная философия: методологические проблемы (из истории отеч. философии 20-х – нач. 30-х гг.): учеб. пособие. Архангельск: Арханг. гос. техн. ун-т, 1999. 279 с.
11. Выступление Цви Фридлянда // Против механистических тенденций в исторической науке: дискуссия в Институте красной профессуры. М.; Л.: ГИЗ, 1930. С. 158–169.
12. Фридлянд Ц. Идеологи буржуазной реставрации // Печать и революция. 1923. № 1. С. 16–26.
13. Прибой В. Вопросы методологии истории в работах Бориса Исааковича Горева, https://lenincrew.com/gorev-1/
14. Фридлянд Ц. Две книги о К. Марксе и Фр. Энгельсе // Под знаменем марксизма. 1924. № 1. С. 218–231.
15. Фридлянд Ц. В.И. Ленин и учение Маркса о революции // Воинствующий материалист: сб. Кн. 2: О Ленине. М.: Материалист, 1925. С. 199–225.
16. Фридлянд Ц. Рецензия: Хрестоматия по социально-экономической истории Европы в новое и новейшее время под ред. В.М. Волгина // Историк-марксист. 1929. № 11. С. 184–187.
17. Фридлянд Ц. Французская печать об Октябре // Историк-марксист. 1927. № 5. С. 71–93.
18. Фридлянд Ц. Рецензия: Луи Мадлен. Французская революция. Т. I и II // Печать и революция. 1923. № 4. С. 197–199.
19. Фридлянд Ц. Рецензия: Гр. Пурталес. Между миром и войной (Воспоминания бывшего германского посла в России) // Печать и революция. 1923. № 7. С. 163–164.
20. Фридлянд Ц. Рецензия: Даниэль Морнэ. Интеллектуальные истоки французской революции. 1715–1787 // Историк-марксист. 1935. № 2–3 (42–43). С. 149–151.
21. Фридлянд Ц. Круговорот профессора истории // Печать и революция. 1923. № 6. С. 8–19.
22. Аксельрод Л.И. (Ортодокс) Критика основ буржуазного обществоведения и материалистическое понимание истории : курс лекций. 2-е изд. М. : ЛИБРОКОМ, 2010. 104 с.
23. Цейтлин З.А. Наука и гипотеза : историко-критическое исследование математических начал натуральной философии в связи с учением о методе естествознания и общественных наук. М. ; Л. : ГИЗ, 1926. 216 с.
24. Тележников Ф.Е. Проблема причинности с точки зрения диалектического материализма // Вестник коммунистической академии. 1927. № 24. С. 20–73.
25. Фридлянд Ц. 9-е термидора // Историк-марксист. 1928. № 7. С. 158–188.
26. Фридлянд Ц. Выставка по истории Великой французской революции // Летописи марксизма. 1928. № 5. С. 126–128.
27. Фридлянд Ц. О методике преподавания истории // Сборник по вопросам партпросвещения. М. : Изд. Ком. ун-та им. Я.М. Свердлова, 1924. С. 96–116.
28. Выдержки из стенограммы заседания кафедры истории Свердловского университета // Сборник по вопросам партпросвещения. М. : Изд. Ком. ун-та им. Я.М. Свердлова, 1924. С. 173–243.
29. Гордон А.В. Великая французская революция в советской историографии. М.: Наука, 2009. 380 с.
30. Фридлянд Ц. Рецензия: Albert Mathiez. “Le bolschévisme et le jacobinisme” // Печать и революция. 1923. № 2. С. 156–158.
31. Фридлянд Ц. Предисловие // Эрдэ Д.И. 9 термидора в исторической литературе. М. ; Л. : Гос. изд-во, 1931. С. 3–4.
32. Фридлянд Ц. Энгельс как историк // Историк-марксист. 1936. № 2 (54). С. 82–89.
33. Фридлянд Ц. Ленин и война 1914–1918 гг. // Под знаменем марксизма. 1924. № 2. С. 148–172.
34. Дискуссия о Народной воле в обществе историков-марксистов // Историк-марксист. 1930. № 15. С. 86–143.
35. Очерки истории исторической науки в СССР / под ред. М.В. Нечкиной. М. : Наука, 1966. Т. 4. 854 с.
