История коммунистического движения
Исследования и оценки событий прошлого — одно из оснований, на котором может строиться политическая программа будущей коммунистической партии. Важно при этом отделить главное от второстепенного и сосредоточить своё внимание именно на том, что определяло важнейшие тенденции.
Один из наиболее животрепещущих вопросов для современных левых — «Сталин или Троцкий»? Сейчас для весьма заметной части левых оба они одинаково являются коммунистами, а кто-то и вовсе считает, что вопрос о выборе между линиями двух этих революционеров теперь неактуален. Между тем, ещё недавно те, кто называли себя коммунистами (кроме совсем уж широколевых, вроде Левого Фронта) чётко делились на тех, кто считал Сталина и его сторонников коммунистами, а Троцкого оппортунистом и предателем коммунистического движения (РКРП, ВКПБ, Прорыв, Рабочий Путь, Политштурм, официальная позиция КПРФ) и тех, кто считал наоборот (РРП, РСД, КРИ-СА, ММТ-ОКИ-ПКИ). Это было тяжёлое наследие раскола в большевистской партии, после которого в течение многих десятилетий и советская «История КПСС», и официоз осколков Четвёртого Интернационала прививали участникам левых организаций «единственно верную» точку зрения на вопросы недавней истории, в обоих вариантах во многом основанную на мифах и искажении реальных фактов. Ни у сталинистов, ни у троцкистов не было и нет полноценного научного анализа эпохи и противостояния двух течений в ВКП(б): этот анализ им заменяет «единственно верная идеология», в лучшем случае сдобренная кое-каким фактажом и оговорками в духе «возможно, Сталин/Троцкий искренне верил в то, что делает всё правильно».
В том, что подобные воззрения среди левых сегодня понемногу становятся маргинальными, есть и наша заслуга. В 2017–2018 годах мы написали цикл статей «Троцкий, Сталин, коммунизм», в дальнейшем превратившийся в книгу. Мы показали, что и Сталин, и Троцкий были идейными коммунистами, все разногласия большинства партии и оппозиции носили сугубо тактический характер, в одних случаях был прав один, а в иных — другой. При этом мы признаём, что сталинский курс, в частности, политика социализма в отдельно взятой стране, несмотря на все его издержки, лучше подходил для СССР в имевшихся обстоятельствах.
Советский Союз 1920–30-х восстанавливал практически с нуля разрушенное гражданской войной производство, имея при этом большие проблемы с организацией собственной экономики, не имеющей аналогов в мире. СССР был вынужден выживать во враждебном окружении, при этом ещё и сражаясь со вполне реальной внутренней контрреволюцией. В этих условиях на первый план зачастую выходили вынужденные меры, в числе которых оказались и форсированная коллективизация, и урезание советской демократии, и компромиссы с буржуазными государствами ради тактических союзов, и фактический запрет на критику генеральной линии партии, и чистки среди тех, кто мог хотя бы в теории угрожать проведению партийного курса и в конечном счёте выживанию СССР как социалистической страны — вопрос был лишь в том, как именно всё это выглядело бы. Ранний Союз был «русским полем экспериментов», и предсказать многие последствия в те годы было просто невозможно.
Среди шагов сталинской верхушки, приведших в дальнейшем к проблемам, можно особо выделить физическое уничтожение множества коммунистов, выражавших несогласие с линией партии по тем или иным вопросам, и в их числе — значительной части «старых большевиков». Параллельно шёл массовый приём в партию малограмотных и неграмотных в отношении марксизма кадров, особенно в годы войны, также унёсшей жизни множества коммунистов и комсомольцев. Острейший дефицит подготовленных марксистов как во власти, так и в академической среде стал одной из причин, из-за которых и в условиях системы 50–60-х, которой уже не нужно было бороться за выживание, накопившиеся проблемы социализма продолжили решать всё тем же методом «разберёмся как-нибудь с сиюминутными вопросами, а там будет видно» вместо поиска фундаментальных проблем и их устранения. Продолжалось и размывание рядов партии за счёт «доброжелателей», ничего не смысливших в марксизме, а её руководящих органов — за счёт «крепких хозяйственников», способных хорошо и честно управлять здесь и сейчас, но не создавать научно выверенные планы развития страны. Деградировала и сама советская идеология: классовый подход всё чаще заменялся своей собственной вульгарной версией для масс — «советским патриотизмом», заложенным в пропаганду ещё Сталиным перед войной и особенно в годы войны, а преподавание марксизма в школах и вузах всё больше превращалось в начитывание священных текстов, в которые не верили и сами преподаватели. Разумеется, такая система не могла породить новое поколение идейных коммунистов.
Тем не менее мы считаем, опираясь на ленинское определение социализма как госмонополии, обращённой на пользу всего народа, что СССР с середины тридцатых и до перестройки был социалистическим государством. Господствующим классом в Союзе объективно был пролетариат, экономическое развитие подчинялось научному плану. Да, система прямой демократии бо́льшую часть истории СССР была фикцией, но дело вовсе не в ней: партийная власть всё же объективно работала в интересах рабочего класса, пополнялась из его рядов. Бюрократия не была буржуазией, так как не имела средств производства в своей собственности; не была она и отдельным правящим классом, так как доступ к власти — не критерий класса.
Постепенно накопившиеся объективные проблемы советской экономики вкупе с ползучими рыночными реформами, проводившимися во многом для компенсации этих проблем, сделали хозяйственную систему неэффективной, всё более подверженной дефициту, материальному расслоению (в том числе за счет роста теневой экономики) и другим изъянам. Это подрывало авторитет КПСС среди широких масс, равно как и деградация советской идеологии от марксизма к «красному патриотизму» и «миру во всем мире». На этом фоне пробуржуазные элементы советского общества — переродившаяся часть партийной и комсомольской номенклатуры, дельцы «теневой экономики», организованный криминал — получили возможность стать полноценной буржуазией. Всё это в итоге и привело СССР к развалу. Более подробно о некоторых аспектах этого процесса вы можете прочесть в первой части нашей книги «Развитие капитализма на Западном Урале».
В результате идейного разложения КПСС, утраты перспективы строительства коммунистического общества задолго до 1985 года, та часть партии, которая была субъективно привержена социализму (от членов верхушки вроде Егора Лигачёва до рядовых коммунистов, таких как Нина Андреева) в годы перестройки оказалась абсолютно бессильна против агрессивной буржуазной пропаганды, рисовавшей советским людям картины рыночного рая, который наступит после разрушения советской системы.
Деградировавшая до полного краха КПСС утащила за собой и другие коммунистические партии как социалистического лагеря, так и остального мира. Впрочем, ответов на новые фундаментальные вопросы коммунизма не дали и все те, кто пытался бороться против КПСС во имя марксизма, будь то троцкисты, маоисты или ходжаисты. Все эти направления зашли в тупик, оставив нам лишь опыт революционной борьбы по всему миру, в основном неудачный. И теперь именно нам с вами предстоит развивать марксизм, применяя его к реалиям XXI века.
Исторический материализм
Исторический материализм — наука о всеобщих законах развития общества.
Фундаментальными категориями исторического материализма являются человек и общество.
Человек, или социальная субстанция — материальное существо, преобразующее себя и свою жизнь путем преобразования окружающего мира.
Общество, или социальная материя — всё, произведённое человеком.
Противоречие между человеком и окружающим миром, необходимость собственного воспроизводства заставляет человека трудиться, заниматься преобразовательной деятельностью. Составляя основу общества, материальное производство жизни в конечном счёте определяет содержание сознания человека и представления, бытующие в обществе. Это и есть главный принцип исторического материализма — бытие определяет сознание.
Нужда в воспроизводстве собственной жизни, несоответствие текущего состояния желаемому называется потребностью.
Таким образом, родовой сущностью человека и способом его существования является трудовая деятельность — преобразование своей жизни, себя и мира вокруг себя.
В свою очередь, сущностью общества является общественный труд, ибо именно характер труда в различных его проявлениях определяет «лицо» любого общества.
Необходимость воспроизводства жизни и удовлетворения растущих потребностей побуждает человека и общество к развитию. Развитие производительных сил, появление прибавочного продукта, разделение труда привели к возникновению классового общества, частной собственности, а затем и государства.
Общество на определенной устойчивой ступени развития называют общественно-экономической формацией (ОЭФ). В её основе лежит способ производства, который и определяет характер формации.
Производительные силы — трудовой ресурс данного общества, заключённый как в трудовых навыках самих людей, так и в «застывшем» виде, в орудиях труда.
Производственные отношения — отношения, в которые люди вступают в процессе производства, потребления, обмена и распределения трудовых функций, предметов, средств и результатов производства.
Способ производства — единство производительных сил и производственных отношений или определенным образом организованные производительные силы.
Базис общества — способ производства, определяющий непроизводственные сферы общественной и частной жизни.
Надстройка — собирательное название всех общественных систем (государства, права, культуры, религии и т. д.), не относящихся непосредственно к производству, но порождённых сущностными свойствами человека, определяемых характером его труда и оказывающих на базис обратное влияние. Характер надстройки способствует либо ускорению, либо торможению развития производительных сил.
Переход от одной общественно-экономической формации к другой совершается в результате нарастания противоречий между производительными силами и производственными отношениями, которые, преодолевая границу меры, вызывают качественный скачок — революцию. Качественный скачок, как и количественные изменения, есть необходимый этап любого развития, в том числе и общественного. В результате развития производительные силы перерастают производственные отношения, последние становятся для них «тормозом», порождая общественный кризис, который разрешается революцией: изменением производственных отношений, а затем и надстройки общества.
Нужно отметить, что в корне неверной является теория переходного периода, сформулированная коллективом «Спичка». Согласно этой теории переходным периодом является «движение общества от одной формации к другой, в котором прогрессивные и регрессивные тенденции находятся в наиболее острой „борьбе“, составляя временный баланс». Сторонники этой теории также определяют способ производства как единство производительных сил и производственных отношений; однако единство они понимают метафизически, абсолютизируют, не подразумевая внутри единства противоречия.
Получается, что непереходным является только такое общество, в котором нет противоречий между производительными силами и производственными отношениями, нет элементов прошлых производственных отношений. Последовательное проведение подобной логики ведёт к признанию переходными всех обществ, отрицанию качественной определенности вообще, а в конечном счёте к релятивизму — абсолютизации относительности.
Сторонники этой теории в окончательном счёте придут либо к отрицанию существования способа производства у некоторых обществ на определенных исторических этапах, либо к выделению новой ОЭФ, не имеющей собственной сущности, законов и свойств.
Ближайшее следствие последовательного проведения таких взглядов в истмате — деконструкция всей формационной теории, сведение её по эвристическому потенциалу практически до уровня теории локальных цивилизаций, ибо материалистическое объяснение истории теряет характер всеобщности и становится небольшой теоретической системой, объясняющей лишь некоторый период развития общества.
С критикой теории переходного периода вы можете ознакомиться в нашем материале.
Мы считаем, что в любом обществе необходимо выделять господствующий способ производства. Любое общество в первую очередь воспроизводит само себя, свой текущий уровень развития. И производит конкретным, качественно определённым образом. Существование в обществе черт более развитого производства, или, наоборот, пережитков архаики, лишь модифицируют господствующий способ производства. В конце концов, даже чтобы объявить ту или иную тенденцию прогрессивной или регрессивной, её необходимо сравнить с неким устойчивым качеством. Таким устойчивым качеством любого цельного общества и является тот способ, которым оно производит само себя.
Классы
Классы — это крупные группы людей, занимающих определённое место в системе общественного производства. Такое определение нельзя подменять словами об имущественном расслоении («средний класс») или о профессиональных особенностях («когнитариат», «креативный класс», особенно популярный в последнее время «прекариат»), так как в этом случае будет теряться суть дела: вопрос о производстве и присвоении прибавочного продукта, об отношении к частной собственности на средства производства.
Существование классов связано с определёнными фазами развития общественного производства, классовая структура общества определяется способом производства.
Каждая общественно-экономическая формация периода классового общества характеризуется наличием двух основных антагонистических классов. Их существование вытекает из экономической логики соответствующего способа производства. Один из этих классов производит прибавочный продукт, второй его присваивает. При феодализме это феодалы и зависимые крестьяне, при капитализме — буржуазия и рабочий класс.
К рабочему классу относятся каждый человек, основным источником доходов которого является продажа собственной рабочей силы, будь то слесарь, строитель, врач или парикмахер. Любые попытки выписать отсюда людей умственного труда, работников непроизводительных профессий или сферы услуг — не более чем фетишизм. Причём фетишизм вредный: исключая группу людей из числа пролетариев, её часто тут же начинают безосновательно считать неспособной стать частью авангарда общества. Пример из современности: в профсоюзах у «экономистов» из Фонда рабочей академии решающий голос имеют только фабрично-заводские рабочие, которых те и отождествляют с пролетариатом.
Однако мы не считаем, что всякий представитель капиталистического рабочего класса — пролетарий. Есть и другая его часть — рабочая аристократия. У классиков это понятие оставалось неопределённым и использовалось не в качестве строгого термина, а для обозначения всех рабочих, живущих лучше основной пролетарской массы. Сегодня, когда средний рабочий живёт не в пример лучше своего коллеги из XIX века, этот термин в устах среднего коммуниста окончательно превратился в ярлык: одни относят сюда всех, чья зарплата позволяет не беспокоиться о собственном выживании, другие — представителей высокооплачиваемых профессий вроде программистов, третьи — в принципе всех наёмных работников из стран «Первого мира».
Мы же считаем, что это понятие следует использовать более строго: на наш взгляд, к рабочей аристократии относятся те наёмные работники, кто получает свою заработную плату в первую очередь за обеспечение эффективной эксплуатации других наёмных работников. Сюда относятся не только различного рода управленцы (от топ-менеджеров до заводских бригадиров), но и, к примеру, представители силовых структур. К пролетариям же мы относим всех прочих наёмных работников.
При этом то, что человек является рабочим аристократом, не означает, что он живет лучше пролетариев: ни для кого не секрет, что средний программист сегодня может зарабатывать куда больше, чем директор торговой точки или участковый уполномоченный. Для марксистов эта категория имеет значение по той причине, что в силу специфики своей работы представители рабочей аристократии в той или иной степени сходятся по своим интересам с буржуазией: эффективная эксплуатация подчинённых увеличивает их зарплаты, а крушение капиталистического строя грозит многим из них потерей положения.
Пролетариат — класс, с которым связана перспектива преодоления эксплуататорского общества и перехода человечества к коммунистической формации. В отличие от всех остальных угнетенных слоев прошлого и настоящего, пролетарии способны взять власть в свои руки и осуществить строительство принципиально нового общества. Этому способствует то, что пролетариат создаёт все общественные богатства, и в то же время, в силу потребностей капитализма, современный пролетарий образован (в развитых странах — имеет как минимум школьное образование), а также организован в крупные трудовые коллективы (в том числе транснациональные).
Поскольку основой жизни пролетариата является продажа своей рабочей силы — преобразовательной деятельности, которую он осуществляет в течение определённого времени в интересах капиталиста, — его положение объективно совпадает с родовой сущностью человека: стремлением преобразовывать свою жизнь, себя и окружающий мир.
Однако пролетарий отчуждён:
- от самого себя — поскольку продаёт себя как товар;
- от собственного труда — поскольку чем лучше и больше он будет трудиться, тем больше плодов его труда капиталист сможет потратить в своих интересах;
- от средств производства — поскольку не владеет ими, лишь используя их для обогащения других;
- от других людей — поскольку они выступают его конкурентами на рынке труда;
- и от природы — над которой он по-прежнему не властен, как не властен и над общественным производством.
Таким образом, задача пролетариата, в сущности, совпадает с интересами человека и человечества вообще, так как именно преодоление противоречия между общественным характером производства благ и частным характером их присвоения, порождающего отчуждение, в действительности освободит человека, открыв дорогу для его всестороннего развития.
Именно в нашу эпоху, когда капитализм господствует в мире безраздельно, сложились ещё более благоприятные условия для преодоления противоречия между общественным характером производства и частным характером присвоения, чем 100–150 лет назад. Пролетариату необходимо установить свою диктатуру во главе с авангардом класса — коммунистической партией, избавиться от эксплуататорских классов и начать строительство коммунистического общества, в котором не будет классового разделения. Уничтожая частнособственнические отношения, пролетариат создает условия для отмирания и самого себя.
Буржуазия — это класс, в который входят собственники средств производства, для которых продажа своей рабочей силы другим людям не является основным источником средств к существованию.
Капиталисты — это крупные буржуа, которые не участвуют в производстве того, что приносит им прибыль, непосредственным образом: они либо занимаются только организацией бизнеса, либо передают эту функцию наёмным управленцам.
Мелкая буржуазия — класс мелких собственников средств производства, будь то фермеры, торговцы, поставщики услуг или ремесленники. Они зарабатывают продажей продуктов собственного труда, при этом владея средствами производства: землёй, мастерскими, оборудованием, помещениями. Мелкая буржуазия не подвергается прямой эксплуатации своей рабочей силы со стороны капиталистов, но всё же вынуждена отчуждать часть прибавочной стоимости в пользу крупных капиталистов косвенным путём. Один из механизмов такого отчуждения — установление крупными производителями высоких монопольных цен на необходимые мелкой буржуазии средства производства. В то же время крупные компании, которым мелкие буржуа продают свой товар, устанавливают низкие закупочные цены.
В странах «Третьего мира» доля мелкой буржуазии высока (до ⅔ экономически активного населения), при этом здесь это беднейшая часть населения — мелкие крестьяне и кустари. В экономически развитых странах же это не более 10–20% населения, достаточно обеспеченная его часть, создающая для более бедных слоёв иллюзию доступности успеха для каждого. В обоих случаях, впрочем, представители этого класса вынуждены терпеть конкуренцию с крупным капиталом и нередко разоряются, пополняя ряды пролетариев.
Третьим полноценным классом при капитализме также являются рантье — люди, живущие с арендной платы, которую они получают от сдачи в аренду своего имущества (земли, недвижимости, денег и так далее). Не занимая в современном обществе центрального положения, они, тем не менее, с политэкономической точки зрения отличаются по способу получения дохода как от буржуа, так и от рабочих.
Наконец, существуют угнетённые, но не подвергающиеся экономической эксплуатации группы. Это деклассированные элементы (люмпен-пролетариат), а также классы (как правило, докапиталистические), не включённые в структуру капитализма. Буржуазное общество может мириться с их существованием, постепенно интегрировать их в свою структуру на правах наиболее уязвимой категории пролетариата или уничтожать их, как истребляли американских индейцев.
В классовую структуру напрямую не вписаны нетрудоспособные люди, неработающие матери и домохозяйки, дети и учащиеся. Однако классовое положение родителей играет важную роль: во-первых, классовое положение чаще всего «передаётся по наследству»; во-вторых, дети в процессе социализации начинают ассоциировать свои интересы с интересами родителей, усваивают элементы их сознания и поведения и, таким образом, занимают опосредованные позиции в классовой структуре.
Государство
Государство — это присущий классовому обществу аппарат, находящийся в руках господствующего класса и служащий для подавления сопротивления его классовых противников. Так как каждый класс затачивает этот аппарат под свои нужды, буржуазную государственную машину нельзя успешно использовать для установления и осуществления диктатуры пролетариата, проще говоря, нельзя победить систему средствами самой системы. Это подтверждается всей печальной историей «демократических левых», приходивших к власти в XX веке (самый известный пример — режим С. Альенде в Чили). Печально, что часть людей, называющих себя коммунистами, без тени иронии пытаются при этом участвовать в буржуазных выборах во имя строительства социализма.
Любое государство — классовое, и ни «социальное государство» богатых капиталистических стран, ни репрессии против отдельных буржуа не отменяют этого. Чтобы обезопасить себя, укрепить своё господство, буржуазия руками своего государства может и идти на частные уступки эксплуатируемым, и обрушиваться на некоторых представителей своего же класса, своекорыстные интересы которых идут вразрез с интересами класса капиталистов как целого.
Социалистическое государство, пока в нём сохраняются мелкобуржуазные слои (например, крестьянство, даже коллективизированное), тоже сохраняет классовый характер. Государство, которое хочет идти в сторону коммунизма, не должно быть «общенародным», каковым объявили, например, СССР уже при позднем Сталине. Это должно быть государство пролетариата, которое в первую очередь будет служить объективным интересам пролетариата. Интересы же остального населения должны учитываться лишь в той степени, в которой это соответствует интересам пролетарским; отказ от этого принципа есть отказ от диктатуры пролетариата, а значит, и от курса на социализм и коммунизм. При этом, к примеру, крестьянские бунты или кризисы хлебозаготовок в пролетарском государстве, где господствует мелкое сельское хозяйство, явно не соответствуют таким интересам, поэтому приходится учитывать и необходимость работы с крестьянством.
В период революционных кризисов иногда возникает положение, когда государство «делится» между эксплуататорами и эксплуатируемыми. Этот баланс существует недолго и неизбежно завершается ниспровержением власти одного из классов. Именно это и произошло в России в 1917 году с «двоевластием» Советов и буржуазного Временного правительства.
Фашизм
Каждый, кто называет себя коммунистом, знает, что «фашизм — это открытая террористическая диктатура наиболее реакционных, наиболее шовинистических, наиболее империалистических элементов финансового капитала…». Но не каждый знает про истоки и историю определения Куусинена-Димитрова, и тем более не каждый может адекватно применить это определение. Так происходит не только потому что многим левым присуще клеймить фашистами любой диктаторский или правоконсервативный режим, который им не понравится, но и потому что само определение, несмотря на зёрна истины в нём, изначально было сформулировано расплывчато из-за исторических условий, в которых его создавали.
С нашей точки зрения, фашизм — это форма классового господства финансового капитала, которая устанавливается методами террора в условиях кризиса монополистического капитализма и смещает классическую буржуазную демократию.
Фашизм не возникает где попало. В. И. Ленин в «Государстве и революции» верно отмечал, что «демократическая республика есть наилучшая возможная политическая оболочка капитализма», где «наилучшая» значит «наиболее выгодная для буржуазии». Буржуазные группировки в рамках «свободной политической конкуренции» мирно делят власть между собой путем выборов, а пролетариату предоставляется иллюзия участия в политических решениях путем опускания бюллетеня в ящик раз в несколько лет. Когда доходы собственников велики и стабильны, пролетарии относительно сыты, а коммунисты слабы, ничего иного буржуазии не нужно и ничего ей не угрожает.
Но на определённых этапах экономического развития монополистический капитализм сталкивается с кризисом, грозящим полным крахом системы. В момент подобного кризиса открывается окно возможностей: либо преодоление кризиса и сохранение капитализма при помощи фашизма (если социал-демократические меры не работают), либо преодоление кризиса и строительство социализма при помощи диктатуры пролетариата, либо непреодоление кризиса со всеми вытекающими последствиями: анархия, разруха, деградация общественной жизни.
Именно поэтому фашизм — это в первую очередь капиталистическая реакция на кризис в условиях империалистической эпохи. При этом угроза социалистической революции может быть важной деталью, но вовсе не обязательной. Задача фашизма — сохранить и стабилизировать монополистический капитализм, не допустив его уничтожения или разложения.
Известны случаи прихода фашизма к власти в XX веке и без внушительной «красной угрозы», как, например, в Португалии. История показала нам как формы фашизма, допускающие имитацию парламентаризма, как в хортистской Венгрии, так и фашизм в более классической оболочке — от Италии 20-х или Германии и Испании 30-х до Чили середины 70-х. Однако везде главной задачей фашизма была стабилизация капитализма. Где-то фашизм рухнул от внешнего воздействия, но там, где он остался, он сошёл с исторической арены самостоятельно, выполнив грязную работу для крупного капитала.
Для выполнения такой грязной работы фашизм может мобилизовать широкие слои населения как в лице мелкой буржуазии, являющейся проводником интересов большой олигархии, так и в лице своеобразного «союза труда и капитала», когда крупные частные собственники организовывают «правильные» профсоюзы, вкладываются в некоторые социальные гарантии и перетягивают на свою сторону рабочий класс. Впрочем, фашисты могут и не опираться на массовые организации, вместо этого полностью полагаясь на лояльных силовиков, как тот же Пиночет или греческие «чёрные полковники».
Помимо фашизма, для той же цели могут использоваться популистские «бонапартистские» режимы, которые могут в том числе проводить левую политику и заигрывать с рабочим движением, подавляя при этом коммунистов (как, например, режим Перона в Аргентине). Выбор в пользу того или иного режима не является исторической неизбежностью, хотя и вытекает из особенностей той или иной страны.
Для нас же, марксистов, главное — научиться урокам истории, правильно подготовиться к будущим кризисам системы и «окнам» возможностей, чтобы не упустить момент и не дать ход фашизму. Для коммунистов история должна стать строгим учителем, а для фашистов — хладнокровным прозектором. И не иначе.
«Общество потребления»
Отдельно стоит остановиться ещё на одном вопросе. Среди постсоветских левых давно и широко распространилась концепция «общества потребления» и, соответственно, критика такового «общества». Мы выпустили ряд материалов с критикой этой теории [1, 2, 3, 4, 5], не имеющей к марксизму никакого отношения. Формирование потребителя общественным производством — не специфическая черта «позднего капитализма»: это неотъемлемая составляющая любого общества. Рост производительных сил с необходимостью влечёт за собой рост потребления, рост и усложнение самих потребностей. Коммунизм, следовательно, станет обществом потребления такого размаха, который и не снился современному капитализму с его миллиардами нищих, голодных и несчастных людей. При этом, ввиду исчезновения отчуждения труда, неизбежного при анархии производства, потребление перестанет быть оторванной от производства сферой жизни. Постепенно оно станет научным и более рациональным, как и всё мировоззрение людей эпохи коммунизма.
При этом никакое «перепотребление» не является проблемой при капитализме сегодня, не является и не являлось угрозой социализму, не имеет никакого отношения к крушению СССР. Теория «обмещанивания советских людей, продавших страну за колбасу» — субъективно-идеалистическая уловка, уводящая нас от проблем советского экономического базиса и политической реальности к «неправильному народу». К марксизму подобные фантазии консерваторов отношения не имеют и нами ни в каком виде не поддерживаются.
Коммунизм — это общество всё более полного удовлетворения всё возрастающих потребностей людей, где развитие каждого является условием развития всех. А развитие — усложнение индивида — с необходимостью влечет рост его потребностей. При этом, согласно материалистической психологической теории, никакой «потребности в вещах» не существует. Потребность — это несоответствие наличного состояния необходимому или желаемому. Вещи, внешний мир, выступают как средство достижения состояний, являющихся предметами потребностей человека. То, при помощи каких именно предметов и какими именно способами человек удовлетворяет свои потребности, определяется культурой конкретного общества, а в конечном счёте — его производством. Следовательно, никакой «потребности в десяти яхтах», которой любят пугать нас консерваторы в красных одеждах, нет и быть не может. Вопрос состоит в том, зачем человек, покупающий сегодня десять яхт, покупает их. И ответ «потому что хочет десять яхт» — пустая фраза.
Задачи
Все вышеизложенные вопросы вызывают острые дискуссии среди современных левых. Ревизионисты самого разного толка пытаются извратить марксистские позиции и по сущности государства, и по фашизму, и по другим проблемам. Противопоставить им марксисты могут только научное обоснование своих позиций, а этого нельзя сделать без корректной методологии. Поэтому защита и развитие исторического материализма — наша важная и актуальная задача.
Официальная наука отказалась от материалистического понимания истории, как и от прочих составных частей марксизма, с падением соцлагеря. И причиной этому стала не только «деидеологизация» науки, открывшая двери идеалистам всех мастей, но и сам крах СССР: он как бы стал подтверждением того, что история XX века якобы шла «не по Марксу». Разумеется, всё это быстро взяли на вооружение различные политические силы, в особенности правые.
Коммунисты постсоветского пространства же пребывали тогда в растерянности.
Переходное общество от разрушающегося социализма к капитализму не вписывалось в привычные схемы. Левые наблюдали массы рабочих, представителей того самого «передового рабочего класса», приветствовавших реставрацию капитализма (особенно в крупных городах), и в то же время — директоров предприятий, военных, колхозников, ратовавших за сохранение советской системы и выступавших против политики Ельцина — Гайдара. Описаний подобного и готовых ответов на такой случай ни у классиков марксизма, ни где-либо ещё не было.
В этой обстановке стали распространяться идеи о том, что марксизм устарел, что он не учитывает специфику различных цивилизаций. Получили популярность идеи неонародничества, где классовый подход подменялся противостоянием сторонников западного уклада и поборников традиционной русской общинной цивилизации, чьим порождением был якобы и СССР. Всё это пропагандировалось не только СМИ КПРФ и близких к ней организаций, но и распространялось среди «ортодоксальных коммунистов» (РКРП и др.). Левопатриотические авторы вроде Сергея Кара-Мурзы писали в обоснование подобной антинаучной чуши многочисленные объёмные труды.
Тащить в марксизм то цивилизационный подход, то идеологемы мейнстримной геополитики о естественном разделении труда стали, конечно, не только из-за объективной ситуации. Участники левой оппозиции той эпохи, в том числе идеологические работники, знали марксизм чаще всего не по трудам классиков и фундаментальным работам советских методологов, а по брежневским методичкам, а в позднем СССР нередко анализировали общество через подгонку фактов под теорию. Разумеется, полноценный анализ текущего момента и причин падения СССР оказался для них непосильной задачей.
Среди тех, кто оставался верен марксизму, господствовали две противоположные парадигмы: ортодоксального сталинизма и столь же ортодоксального троцкизма. Первая была характерна для осколков КПСС, которые пытались противостоять КПРФ с позиций марксизма. Вторая — для левых групп, созданных под влиянием западных троцкистских организаций, проникших в Союз в годы перестройки. Вместо попыток скорректировать истмат с учётом новых реалий они занимались в основном начётничеством, идеализируя наследие Сталина или Троцкого — и в анализе советского опыта и новой реальности они, конечно же, тоже не преуспели. РКРП, ВКПБ и другие наследники КПСС при этом вслед за зюгановцами не были чужды национализма, теорий заговора и т. д., а многие троцкисты весьма напоминали либералов в своей ненависти к СССР.
Хотя в современной академической среде пишутся кое-какие работы по истории ХХ века и современности, близкие к марксизму, получаемые здесь результаты, к сожалению, недостаточны, а часто и вовсе искажаются вышеописанными пороками. Левое движение же стало приходить к более-менее последовательному истмату лишь в последние годы; наконец стали сколько-нибудь заметны марксисты, стремящиеся отбросить пропагандистские штампы прошлых эпох, разгрести идеологические завалы, оставшиеся нам от правящих компартий и коммунистического движения прошлого века.
Тем не менее, работы перед нами ещё непочатый край. Даже тот анализ, что провели до нас, в основном пылится в научных журналах, которые никто не читает, и советских архивах; найти и обнародовать факты и выводы оттуда — уже большая работа. А сколько ещё всего ждёт своего исследователя…
При этом нам не нужно чересчур простых путей: мы считаем равно негодными идейные позиции нынешних сталинистских, троцкистских, маоистских и т. д. организаций, всё ещё весьма распространённые среди современных левых. Все они слепо руководствуются догмами, рождёнными внутрипартийной борьбой прошлой эпохи — и, как следствие, в вопросах сегодняшнего дня исповедуют различные виды оппортунизма.
И речь до сих пор шла только об истории как частной науке: её методологию, истмат, в последние тридцать лет развивали ещё меньше. Остаётся неосмысленным наследие советских методологов, остаются нерешёнными многие поставленные ими вопросы.
Приведём пример: проблема классификации докапиталистических способов производства так и не была закрыта. Классическая «пятичленка» (первобытно-общинный строй, рабовладение, феодализм, капитализм, коммунизм), которую придумали вовсе не Маркс и Энгельс, а сталинские методологи, была поставлена под сомнение ещё в советское время. У этого были вполне серьёзные причины: к примеру, рабство в «рабовладельческих» обществах, как оказалось, играло не столь большую роль в экономике. «Сословно-рентная формация», «азиатский способ производства» и другие выражения, которые иногда всплывают в спорах между левыми, — наследие тех самых дискуссий о классификации.
Продолжение работы советских учёных — наша общая задача. Какие-то вопросы могут казаться неактуальными для сегодняшнего дня, «бесплодным мудрствованием», но это ощущение часто бывает ошибочным: если не будет заложен адекватный методологический фундамент, вероятность ошибки в наших исторических измышлениях всегда будет неоправданно высокой.
Исторический материализм должен быть не ритуальным словосочетанием, а социальной философией марксизма. Единственной социальной философией, способной дать научные ответы на сложные вопросы практики коммунистического движения в прошлом и будущем.
В этом пункте задачи коммунистов нужно разделить на те, которые касаются истории как конкретной науки, и те, которые относятся к области методологии общественных наук — исторического материализма.
В области истории наши задачи таковы:
Во-первых, исторического осмысления требует история социалистических стран в ХХ веке: логика их развития, различия в подходах к проблемам, последствия решений политиков, процессы трансформации партий, взаимосвязи между странами, изменения в обществе вслед за техническим прогрессом. Важно при этом не забывать ни про «верхи», ни про «низы». Всё это должно помочь понять, что помешало победе стран социализма в ХХ веке — и была ли она вообще возможна. Это знание будет жизненно необходимо тем, кто будет строить социализм в новую эпоху.
Во-вторых, необходимо изучать и трансформацию стран капитализма за последние 100 лет, что, разумеется, подразумевает и политэкономический анализ. В последние 30 лет с этим у марксистов всё было туго, и в итоге мы оказались в ситуации, когда данных у нас много, а на системном уровне не ясно ничего. Пример хорошего исследования на подобную тему — цикл статей «Красная пыль» от китайского коллектива «Chuǎng», в котором разбирается становление капитализма в Китае и связь этого процесса с сопредельными странами.
В-третьих, для нас, как для жителей бывшего СССР, особенно остро стоит вопрос о генезисе и развитии капитализма в РФ и ближнем зарубежье. Хотя какие-то общие вещи здесь понятны и разбирались даже буржуазными исследователями, белых пятен тут много, да и то, что известно, до людей ещё нужно донести. Пока этот вопрос не получит удовлетворительного решения, никакой программы у современных коммунистов в СНГ построить не получится. Наш коллектив активно занимается разработкой этого вопроса, ему посвящена наша книга «Развитие капитализма на Западном Урале».
В-четвёртых, для нас остаётся актуальным вопрос о развитии коммунистического движения в осколках Советского Союза. Мы считаем, опираясь на свой достаточно большой личный опыт, что чего-то действительно здравого там было мало: в основном акционизм, экономизм и попытки продвинуться на выборах. Но всё это не отменяет необходимости изучения, ибо это поможет нам в случае чего не наступить на старые грабли. Кроме того, всегда остаются шансы найти ценные наработки, о которых все успели позабыть в суматохе «прямого действия».
А вот наши задачи в области истмата:
Во-первых, нужно исследовать наследие советских методологов, потому что поднимавшиеся и решавшиеся там вопросы могут быть очень важны и притом неочевидны. Так, нужно что-то делать с ошибочными гипотезами о «матриархате» и «революции рабов», с уже упомянутой пятичленкой, да и вопрос о самом предмете исторического материализма, как оказывается, всё ещё до конца не закрыт. Всё это требует большой работы, которая в наших рядах уже ведётся.
Во-вторых, необходимо изучать классовую структуру современного общества. Для нас важно понимать, насколько широко представлены те или иные классы и прослойки в общемировом масштабе и в рамках отдельно взятых государств, как они взаимодействуют, какова сегодня динамика изменений в этой структуре. Мы имеем множество эмпирических данных, полученных современными левыми теоретиками и мейнстримными экономистами. Наша задача состоит в том, чтобы адекватно обобщить их и внести, если потребуется, собственные дополнения.
В-третьих, изучение прослоек и групп внутри классов должно включать в себя также развитие проблемы классового сознания. Проще говоря, мы должны разобраться, какие именно социальные группы наиболее чувствительны к коммунистической пропаганде — или станут к ней чувствительны в определённых условиях — и какой эта пропаганда должна быть. Это крайне важно не только для теоретической, но и для практической работы. Пока левые не осознают, что пропаганда на первоначальном этапе должна быть направлена не на «пролетариат вообще», а на конкретные передовые общественные группы, они будут и дальше проигрывать борьбу за идейное влияние.